Так, так, так, почему же я не изменял до того случая – думал он, улыбаясь, как будто старался обхитрить самого себя, зайти с тыла и обнаружить противника в беззащитности. И чем ближе он подбирался тем все отчетливее прояснялось, что он просто захлопнулся, боясь приблизить к себе чужого человека. Пусть и на несколько часов, войти в чужой поток жизни и изменить ход чужой судьбы

Сила случайностей проявила себя по полной программе. Не успел Умрихин поднять руку, чтобы вскрыть свои карты, как почувствовал удар в левый висок. Уже лежа на полу, по ту сторону стола он увидел Пижонистого, которого придавила нога в высокой берце. Умрихин увидел, что скрывалось под его слетевшими очками, – большой вставной глаз, устремленный куда-то в потолок и второй, мельтешащий живой. Изо рта Пижонистого потекла струйка крови, сверху, со стола, посыпались фишки.

Руки Умрихина были намертво сцеплены за спиной стальными наручниками, сверху покрикивали – лежать, лежать, сука, не рыпаться.

XXIII

Сенкевич ткнул Карабина в плечо.

– Ну, чего загрустил-то?

Улыбался открыто. С последней встречи и двух недель не прошло, а Карабин смотрел на него, как будто год не видел. Загар откуда-то появился – вроде бы попрощались на том, что все эти дни он будет обитать на конспиративной квартире. На балконе что ли загорал…

Главный сход откладывался сначала на завтра, потом на два дня, потом на три, причин, конечно же, никто не знал, и сейчас все координаторы кругов были напряжены.

На измене.

У кого-то схрон оружия прожигал землю, кто-то, как Сенкевич, скрывался на окраинах и ждал заветной команды от связных, а кто-то сам от себя скрывался и целыми днями лежал в обшарпанной комнате, плюя в потолок и потеряв всякую надежду на то, что главное дело жизни вот-вот подвернется. Масяня этому кому-то с расколотого монитора читала одухотворенные сообщения с форумов, переполненные пафосом и скрытым истинным, понятным только посвященным, смыслом; раз в два часа подносила чай и жалобно по-собачьи смотрела на своего Бина.

Все это было не к добру. Станкевич сам повторял, что чем меньше монологов с самим с собой, тем дело успешнее, надо, говорил, брать быка за рога и не рассусоливать.

– Ну, все путем? – таяла улыбка Сенкевича.

Карабин кивнул:

– Меня тут загребли недавно.

– Знаю-знаю, – проговорил Сенкевич, озабоченно вглядываясь в людей, подходивших к поляне, на которой должна была пройти встреча.

Место сбора объявили за пять часов до начала – за это время нужно было кровь из носу добраться до пансиона под Звенигородом. Такси – не проблема, по приезду пара молодцов у ворот пансионата расплачивались с водилами. Кого-то, кто жил по соседству, подбирали соратники на своих колесах, заранее кинув клич в закрытом форуме.

На полянке собралось уже человек тридцать, из которых Карабин узнал не больше десяти. Знакомые и не знакомые с одинаковыми хмурыми лицами подходили к ним двоим и здоровались за руку, парни из Русского союза, раскачанные, бритые под ноль, норовили приобнять и похлопать по спине. Бывшие вояки из Фронта освобождения, все как один, пузатые бугаи в камуфляже, только кивали на всякий случай и спешили к своей автономной кучке, которая образовалась возле холодных закопченных мангалов – самые активные из них пытались организовать стрельбище из пневматики. Великороссов можно было опознать по всклоченным бородкам и тощим интеллигентским лицам – прямо туристы из черно-белых фотографий, которые хранились в альбоме отца Карабина.

Подошли Самсонов, Толстых и Колюшкин – свои из Унии, молчаливые как сычи. От волнения они разминали кулаки, как будто собиралась ввязаться в драку.

– Сейчас, Шлем подкатит, Ярцев, и начнём уже, – сказал Сенкевич. – Ну, чего вы такие в напряге-то все?

– Да ссыкотно как-то, – ухмыльнулся Снегирев, и впятером рассмеялись дружно.

Расположились прямо на траве, образовав круг. В центре восседали главные от четырех организаций движения.

– Ну чего, все вроде в сборе, начнем потихоньку, – начал Шлем.

Он говорил спокойно и обстоятельно, пытаясь обозначить себя как первого среди равных. Эта его снисходительная рассудительность и поглаживание рыжей бороды всегда бесила Карабина, с того самого первого дня, когда он еще школьником пришел на первое собрание Русского союза.

Шлем говорил все то же самое, что и лет десять назад – самоопределение русской нации, права на власть и главных задачах русского движения. Проговаривал всю ту жеваную-пережеванную кашу из пресных формулировок, которые по его мнению должны были объединить всех этих людей, поклонявшихся разным богам и кучковавшихся под разными флагами.

Когда Карабин выходил из Союза, он удостоился приватного разговора со Шлемом. Карабин тогда высказал все, что думал об этих его общих речах, о том, что тот боялся даже при самых близких говорить четко и прямо, будто вокруг развешаны уши эшников. О том, что все недомолвки и осторожные слова только вгоняют чистых и искренних людей, завороженных русской идей, в подполье неопределенности и страха.

Карабин осмотрел сидящих в этом аномальном кружке цвета нации.

Сто глаз страха и безнадежности.

Разбившись на группки, до поры до времени не сообщающиеся между собой, они были сильными и готовыми на все. Вот те сосредоточенные типы из Отряда-88 – по ним сейчас и не скажешь, что белые шнурки вязать негде. Выделывались друг перед другом, красовались на фоне размозжённых голов безымянных таджиков, скрепляя узкое сообщество посвященных чужой кровью. Или эти притихшие молодые ветераны, покоцанные ненужной войной, выходившие на разборки со зверями в свои районные кафешки. Или эти диссиденты, переброшенные из шестидесятых туристических годов, разбивавшие морды богохульникам на всяких митингах и диспутах. И теперь, наконец-то объединившись в большую реальную силу, они превратились в мышей, внимавшим заученным, тысячу раз обмусоленным речам.

– …в общем, исторический момент сейчас не самый подходящий для нашей реальной борьбы, – сказал Шлем. – Мы сокращаемся в числе, теряем влияние, деградируем качественно. Ловить рыбку в мутной воде – не наш национальный промысел. Поэтому в данный исторический период русский националист – скорее защитник, консерватор, чем радикал и революционер.

Речь Шлема подхватил Ярцев, на котором лежала задача координации боевых отрядов. Он смотрел в коленки окруживших его людей, изредка только посматривая на Шлема. Руки его перебирали и рвали травинки.

– Некоторые виды зверья воспользовались моментом и слабостью прогнившей верхушки, чтобы в очередной раз напакостить русским людям. Скажу больше, чтобы запугать Россию. Все мы прекрасно знаем, кто подрывает наши дома и кто открыто объявил нам войну. Поначалу, мы могли строить только предположения, кто это мог быть? Власть? Очередные попытки доказать свою нужность простым забитым людям? Если это так, то на фоне самоуничтожения власти, мы были в самой благоприятной ситуации. Но теперь очевидно…

Карабин развернул Даренковский листок, пробежался глазами по списку фамилий и усмехнулся. В первых рядах стояли Шлем и Ярцев, за ними Колышев и Будкин… Он выцеплял глазами из этой однообразной толпы тех лидеров, которые не упоминались в списке, пытаясь прочитать по лицам их отношение к тому, что прямо сейчас на их глазах сливается решительное выступление по всем фронтам, которое планировалось целых полгода, а по сути всю их сознательную жизнь в движении. Бесполезно. Все умело скрывали эмоции, хрен поймешь, что у них на уме.

Карабин, скрывшись от кружка говорунов за спиной Сенкевича, смотрел в небо. Он уже не сомневался, что и Сенкевич выступит в поддержку – его фамилия тоже была в списке. Из центра доносились голоса – Колышева? Будкина? Было уже глубоко побоку. Все стало вдруг простым и понятным – и почему не задержали сразу после убийства адвоката, и почему отпустили сразу, не допросив и не даже на раскалывая по приколу для поддержания формы. Перегруппировывались, консультировались, очухивались.