– .мы видим сейчас, что до воров на верху наконец-то дошло, что живут они в России, среди русского народа, и единственная возможность остаться в живых – стать на колени перед русским народом…

– …на текущий момент мы должны расставить четкие приоритеты. Что важнее – сохранность России, на которую покушается завоеватель, или власть национального движения. Очевидно, что на первом месте – Россия. Без России нет русских…

– … наши объединенные силы должны быть брошены на патрулирование улиц и… вытеснение нелегальных мигрантов…

– …возможно, среди наших соратников, и здесь и в регионах возникнет недоверие. Начнутся вот эти вот разговоры – продались фейсам, что запугали и прочее. Так вот, каждый выводы делает сам. Регионов эти жуткие разрушения пока не коснулись. Но они обязательно начнутся, если мы поддадимся на провокации определенного зверья, и мы знаем, откуда это зверье подпитывается. Сейчас самое время укрепить наше единство в конкретных скоординированных действиях по обеспечению русского щита.

– …от себя добавлю, что там реально ссут. Многие из вас уже заметили, что отношение к нашим соратникам резко изменилось в последние месяцы. По всем данным планируется масштабная амнистия по двести восемьдесят второй. Они понимают, что реальная, неподкупная сила – это не фээсбэ и не омон. Это мы!

– …из конкретных шагов. В самое ближайшее время обсуждаем и организуем отряды самообороны, это будет первая объединенная национальная гвардия…

Когда заговорил Сенкевич, Карабин встал, отряхнул джинсы от налипших травинок и пошел в сторону выхода.

Карабин шел медленно, стараясь выровнять дыхание, чтобы унять пульсирующую в висках кровь. И с каждым шагом он ощущал, как внутри разливается чистейшая ненависть к этим запуганным людям, уже навсегда загнавшим себя в страх и окончательно обжившимся со своим унижением. Затравленный взгляд, и глаза, как будто готовые брызнуть праведными слезами; дрожь в голосе и постоянный самоконтроль, доведенный до какого-то исступления, в словах и в текстах на долбаных форумах; ублюдочный гипертрофированный восторг и радость от очередного приведенного в исполнение приговора, радость от того, что не ты, а кто-то вместо тебя взял на себя тяжелый груз и превратился в изгоя в мире, где все твои идеологические оправдания никого и никогда не ебут; вынужденные и отработанные до полного автоматизма лицемерные попытки отмазать виноватых перед обществом, создавая кому-то липовое алиби – мало кто из палачей, сталкиваясь с реальной статьей, признается в содеянном открыто и честно, и утешение типа, соратники знают, а это главное, уже не канают, потому что когда палач откинется, соратников уже и след простынет, увязнуть в житейском болоте, сопьются или будут, хихикая, рассказывать своим детям о своем националистическом приключении как об утреннике в детском саду; и опять слова-слова-слова и игры в кошки-мышки, переполненные подпольной романтикой.

Шагая мимо ухоженных беседок, фонтанчиков и клеток с потрепанными животными, Карабин вдруг понял, как, оказывается, он все это ненавидел и в тех, кто собрался сейчас на поляне, и, ясное дело, в себе.

Никакого адвоката он так и не убил, хотя все в движении были уверены – две пули, в сердце и голову, выпустил именно он. Он в тот день ходил за ним как приклеенный по осенним лужам и высматривал, где удобнее выстрелить. Запланированное место, которое адвокат обычно проходил – от дома до парковки в мертвой зоне между оградами детского сада и спортивной площадки – где все можно было сделать, не боясь попасть на камеры, размыло дождем, и жертва пошла в обход, мимо супермаркета. И как ни пытался он разбудить в себе ненависть к этому сутулому человеку, ничего не выходило, только руки дрожали от страха. И, когда вечером возле редакции газеты он все-таки собрался с духом, прибавил шаг, чтобы поравняться с ним, и даже достал из-за пазухи пистолет, он увидел, как откуда-то справа, из-за мусорных баков, возник тот высокий тип с натянутым на глаза капюшоном, быстро пошел на пересечение, выстрелил на ходу два раза в адвоката, как будто навесил ему на руки две тяжелые сумки и также быстро перешел на другую сторону улицу, тут же свернув в ближайший переулок. А адвокат под тяжестью тела рухнул набок.

Тот палач так и не проявил себя. Карабин все время чувствовал, что фальшивая его заслуга в один прекрасный день обернется против него, когда истина наконец вскроется. Хотя всем он говорил, что стрелял не он – каждый все-таки считал за честь понимающе и уважительно улыбнуться в ответ.

Сейчас он вдруг вспомнил, как Даренко в ангаре намекнул ему про убийство, и в голове, будто бы в миг просветлевшей от этого ухода, выстрелило – Даренко знал, кто на сам деле был палачом.

Карабин остановился у ворот пансионата, глубоко вдохнул, выдохнул шумно, как будто хотел освободиться от последних остатков всего того, с чем он жил последние десять лет.

Ему было хорошо, он наполнялся свежей силой.

Он повернулся, чтобы посмотреть на оставленные земли.

То, что он увидел, его совсем не удивило, как будто так и должно было быть по какому-то неведомому закону распределения и притяжения сил. Одна часть силы поселилась внутри, другая стояла прямо перед ним: человек двадцать из тех, кого он видел на поляне. Молчаливые и злые смотрели на него, и со стороны могло показаться, что они собираются его разорвать на части.

Карабин развернул Даренковский листок и стал зачитывать вслух фамилии:

– Ефимов…

Тишина.

– Ярцев…

Тишина.

– Колышев…

– Будкин…

– Егоров…

– Сенкевич…

Он дошел до конца списка, но никто так и не откликнулся. Тогда он сжал листок в кулаке и со злой усмешкой сказал:

– Хорошо!

XXIV

Умрихин проснулся от легких ударов по ноге. Саша, уже отчаявшись, разбудить его, просто болтала своей худой ножкой в глухих черных сандалиях, норовя попасть в его щиколотку. При этом она не забывала кусать яблоко и разглядывать прохожих.

Они уже давно сидели на скамейках, обитых нержавейкой, которые стояли сплошным рядом вдоль широкой улицы торгового центра, замощенной блестящими плитами под белый мрамор.

– Пап, а у тебя кровь из уха течет, – вскрикнула Саша.

Он провел ладонью под мочкой уха, и пальцы нащупали теплое и вязкое. Не глядя, он сунул окровавленную ладонь в карман джинс.

Саша все еще смотрела на него с расширенными глазами и открытым ртом. Так, по ее мнению, нужно было сострадать, или он сам придумывал себе деланность ее ужаса. Раньше его бесило то, что Саша никогда не испытывала сопереживания, даже как будто радовалась чужой боли. Когда он орал на Ольгу, и та пыталась безнадежно отбиваться со слезами на глазах, Саша смеялась. Или на поминках отца, когда старухи как будто отверткой расковыривали ее детскую душу, спрашивая – жалко дедушку? Дедушку-то любила? – Саша безразлично пожимала плечами, а после этой экзекуции соседская девочка сказала, что так как Саша прикоснулась к ее котенку, тот скоро умрет, и она разрыдалась, устроив истерику в комнате, заполненной молчаливо жующими людьми. До того черного дня с рухнувшим аквапарком, он даже пытался воспитывать в ней правильные реакции, внушая, что если мама лежит больная, ее надо пожалеть, а то, что отшлепали хулиганистого мальчишку в прочитанном вслух детском рассказе, яйца выеденного не стоит, вот еще – из-за придуманной кем-то ненастоящей чепухи ныть и пускать слезы. Но как только он увидел ее лежащей на постели с шиной на шее, с беспомощно задранным подбородком, он дал себе слово никогда, слышишь, никогда не повышать на нее голос и никогда не идти против ее воли и капризов.

– Ну-ка, ну-ка, – он обхватил ее маленькую ладонь и погладил перламутровое кольцо на безымянном пальце – Ух ты, красота какая.

– Это мне мама вчера купила. Классное, да?

– В честь освобождение от шины?

– Ага, а еще мама обещала свинку морскую купить. Ты же разрешил?