1998-й год прошёл спокойно. Изредка меня останавливали, и я показывал свой студенческий билет. Там было написано:

Литературный Институт им. А. М. Горького.

Факультет поэзии.

Это действовало завораживающе. Блюстители порядка понимали, что имеют дело с инопланетным существом. Какую прописку можно требовать от марсианина?

Всё изменилось в 1999-м… Три девятки, если перевернуть, – три шестерки… Страшный год. В Москве гремели взрывы. Погибли сотни людей.

Сейчас ходит версия о причастности к этим взрывам ФСБ. Не знаю. К чему ФСБ точно не причастно, так это к раскрытию взрывов. На «разоблачение» четвёртого, несостоявшегося инцидента подъехали машины с мигалками. Не бесшумный спецназ, который «повязал» бы людей с запалами в руках, а простые грузчики, которые вытащили из подвала якобы взрывчатку.

Но именно тогда, в 99-м стало страшно. По Москве тянулись милицейские «цепи» – поперёк любого перехода, прохода, щели… Началась настоящая охота на людей. Людей с чёрными волосами, с большими сумками, чем-то выдающих иногороднее происхождение. Например, способностью смотреть не только себе под ноги, но и вокруг.

Ходили слухи, что пойманных без регистрации свозят куда-то, а потом отправляют насильно по месту прописки… Я не знал, вернусь ли с работы домой. Я звонил жене перед выходом из офиса, чтобы она знала о моих перемещениях. Никогда больше я так не поступал. Но в то время – была необходимость. Я хотел, чтобы в случае чего мои родственники знали, где искать мои останки…

«Останки? Да что такого? Ну проверили документы, ну привели в участок…» – уместно было бы спросить в любой цивилизованной стране. Но не в нашей.

Среднестатистический милиционер не разбирается в этнических тонкостях. Поэтому мой еврейский нос служит основой чудесного выражения «кавказская внешность». А это в свою очередь обеспечивает общение с каждым первым патрулём.

Среднестатистический милицейский патруль не разбирается в нормах поведения. Ему сложно представить себе, что с человеком (пусть даже задержанным) необходимо общаться культурно. Поэтому грубость – как словесная, так и физическая – является нормой. И применяется она ко всем: к обкуренному хулигану и студенту ЛитИнститута, к простому карманнику и чуть выпившему профессору.

Уличный патруль настолько плохо разбирается в людях, что один мой приятель решил этим воспользоваться. В дополнение к носу с горбинкой он отрастил бороду, потом купил камуфляжную форму, тёмные очки и бандану. В Москве от него шарахались все патрули! Конечно, кто ж хочет пообщаться с «чеченским террористом»?

И я ничего не хотел. Я просто жил в Москве. Любил, радовался, грустил… Испытывал взлёты и падения… Выходил на улицу и слышал шуршание листвы… И, к сожалению, окрики патрулей…

Первый раз меня задержали на станции метро «Спортивная». Я был подшофе. Уже не достаточно трезв, чтобы правильно оценивать риск, и недостаточно пьян, чтобы добродушно «уладить конфликт»:

– Документы!

– Пожалуйста!

– А где регистрация?

– Что такое регистрация? У меня вот брак зарегистрирован…

– Регистрация в Москве…

– А я в Москве? Я обычно в Питере…

– В машину!

Везут. Долго везут. И я вспоминаю, случались ли какие-то «приятные» инциденты с милицией.

Как-то раз мы отмечали окончание сессии в скверике, недалеко от общежития Литинститута. Подъехал «козелок». Рыжий долговязый старшина попросил собрать все вещественные доказательства и сесть в машину. Мы, естественно, готовы были бросить и арбуз, и портвейн… Но он решительно сказал:

– Ребята, берите с собой всё! Не пропадать же!

– Старшина, – сказал Владик, – а может, на месте договоримся?

– Ребята, – сказал старшина, – я бы с вами тут с удовольствием посидел! Но мне ещё девять таких забрать сегодня надо. Поехали, а?..

И мы поехали… Серёга сказал: «Заодно на тачке по Москве покатаемся»…

Когда мы приехали в отделение, рыжий старшина превратился в продавца:

– Ребята, у меня есть штрафы по 11−50 и по 16… Вам какой?

Мы купили три по 11−50…

Пока я это вспоминал, мы приехали, и меня втолкнули за решетку. Зачем? Я не собирался убегать и не представлял угрозы окружающим. В отличие от остальных «посетителей» отделения, среди которых преобладали маргинальные личности. Отчётливо узнавались типажи из криминальных теленовостей: проститутки, несколько воров-карманников и пара «залётных», которые дрались между собой.

Я стал думать, что делать дальше… И вспомнил, что в американских фильмах в этом случае кричат: «дайте мне позвонить адвокату!»

Адвоката у меня не было. Но была жена. И я закричал:

– Я имею право на один звонок! Дайте мне позвонить жене!

Ко мне подошёл здоровенный детина и густым шёпотом сказал:

– Ты не в Америке!

Я понял, что он читает мои мысли. Мне стало страшно. А они знают, когда тебе страшно. Показать им, что тебе страшно – это страшно. И он тут же ударил. Прикладом. Просто чтобы я отошёл от решетки. Хотя меня можно было просто попросить.

Аркадий, коренной москвич, после общения с милицией пришёл в офис в расстроенных чувствах. Пока патруль проверял его прописку (а это не более одной минуты), ему успели нахамить два раза.

Он подошёл ко мне и сказал:

– Знаешь, мне так стыдно!

Мне тоже стыдно. За то, что мои же соотечественники искренне считают, что очищают столицу от грязи. «Грязь» в данном случае – это я. Они в этом уверены.

Как-то раз меня остановил милиционер… С документами была всё та же ситуация: прописка в Петербурге, не подкреплённая железнодорожным билетом трёхдневной давности, – это преступление. Я не перечил. И он повел меня в отделение. Но как мужичок сельский, сермяжный, не мог не разговориться с «узником»:

– Я-то неместных нараз видю , – доверительно сообщил он…

А я считаю, что «грязь» – это когда так говорят на русском. Так не любят его и не уважают. И я выразил эту точку зрения. Потому что «неместным» является тот, кто плохо владеет языком. А никак не филолог во втором поколении.

В ответ меня долго били. Приклад – универсальный аргумент в споре.

Милиция была начеку… Выходы из метро, автобусные остановки – всё было блокировано.

Милиции только не было, когда меня били прямо перед подъездом три человека. В это время звонила жена, я говорил, что скоро приду, и меня снова били… Ни одного патруля!

Милиции не было и тогда, когда Владика били в Балашихе десять человек, пытаясь отобрать сумку, в которой (всего то!) были рукописи, телефон, 200 рублей! Он, сибиряк, так и не дал себя свалить с ног. Пришёл, весь в крови, неузнаваем, с сотрясением мозга. Ни одного патруля!

Не было даже тогда, когда нас с Владиком пытались ограбить в многолюдном московском метро, где на каждой станции есть дежурный пикет милиции.

А потом мне хотелось уехать из Москвы. Я разлюбил. И жену, и всю эту жизнь, полную абсурда и унижений. Я устал быть чужим. Устал допрашиваться медицинской помощи у врачей, с удивлением разглядывающих мою питерскую прописку. Мне претило, что подмосковные колхозники проверяют у меня документы и потом бьют за отсутствие какой-то бумажки и присутствие своего мнения на этот счёт. Бумажки, которую можно купить за сто долларов. Это написано на любом столичном столбе. Но я – не хотел её покупать.

Не хотел покупать, несмотря на то, что расходы «на милицию» составляли существенную часть бюджета. То из кошелька пропадут деньги, пока сидишь в «обезьяннике». То в одном подземном переходе остановят три раза, а ты спешишь, и приходится откупаться. И это не говоря уже об официальных штрафах. Но я всё равно не хотел за деньги покупать то, что принадлежит мне по праву, – свободу передвижений.

И я уехал. Но года два ещё шарахался от милиции, по привычке применяя «тайные московские приёмы». Например, если идти по метро с открытой книгой, тебя не остановят. Человек читающий – другая каста, инопланетянин.

Почти что «Литературный институт. Факультет поэзии».