Любовь к животным

Наверное, я люблю собак. Потому что точно не люблю собаководов.

Я не понимаю, каким запасом лишней жизненной энергии надо располагать, чтобы каждый день, вне зависимости от погоды и самочувствия бродить полчаса по улице. Собаководы объясняют свою привязанность всегда одинаково: «Ну она же так меня любит! Самозабвенно, преданно… Радуется, когда я прихожу». Конечно! Собаке же не говорят, что приезжает тёща, поэтому надо идти в магазин, хотя по телевизору показывают футбол. Собаке не говорят, что надо встать из любимого дачного гамака и идти делать новый компост, хотя она только что открыла бутылочку холодного пива. При таком раскладе я, может быть, тоже любил бы людей и радовался их приходу, как собака.

Но главное, что в своей любви к питомцам собаководы умудряются раздвигать даже границы приличия. Между собой они совершенно спокойно обсуждают за столом, какой стул был у собачки на утренней прогулке. И совершенно не расстраиваются, если этот стул случился раньше прогулки, прямо в коридоре. Главное, чтобы он был хорошим. На мои вопросы, не желают ли они за ужином обсудить и мой стул, для чего я даже готов доставить им радость прямо в коридоре, – собаководы снисходительно улыбаются. Становится понятно, что я не причастен к какому-то таинству, не знаю простых, но очень важных вещей об этом мире…

Поэтому я собаководам не доверяю. А собак (как существ, вынужденных с ними общаться), наверное, люблю.

Именно поэтому во дворах я езжу очень медленно и особенно аккуратно. Собаководы, занятые беседами о рационе питания и особенностях дрессуры, часто отпускают своих питомцев и те кидаются буквально под колёса. Чего никак не хотят учитывать владельцы «шестёрок» и «восьмёрок». Они рады разогнаться до 50−60 километров в час и «почувствовать» скорость… Других шансов сделать это у них не имеется. А в маленьком закрытом пространстве двора они чувствуют себя пилотами Формулы-1. В то время как мой 136-сильный двигатель позволяет «почувствовать» скорость и за его пределами.

Так вот, я медленно и осторожно выезжал из двора, когда с диким лаем прямо под колёса кинулась левретка. (Или лИвретка? Даже не знаю, как это правильно пишется. Однако, слово точно больше, чем собака). Я ударил по педали тормоза. Новенькие шины намертво вцепились в асфальт. Машина послушно кивнула носом.

Собака выскочила из-под бампера и продолжала истерично облаивать открытое окно автомобиля, исходя на пену.

Подошедшая хозяйка поспешила меня успокоить:

– Не бойтесь! Она не кусается…

М-ебель

Когда квартиру покидают хамоватые рабочие, кажется, что всё самое страшное уже позади… Остаётся лишь разобраться с мебелью и насладиться свершёнными переменами.

И тут «на сцене» появляются производители и поставщики вышеозначенной мебели, к которым накопилось множество вопросов.

Почему в кухонный гарнитур стоимостью 2000 долларов нельзя без моего участия приклеить резиновые амортизаторы дверей за 23 рубля 50 копеек?

Услуга «бесплатная доставка до подъезда» адресована бомжам?

В мебели для прихожей крючки располагаются исключительно на двух уровнях: примерно 110−120 см и 170−180 см. Значит ли это, что ребёнок примерно с десяти до шестнадцати лет должен ходить, не снимая пальто?

Полки для обуви бывают исключительно двух типов: полностью закрытые и полностью открытые. Значит ли это, что люди делятся на тех, кому стыдно за свою обувь, и тех, кто ею гордится?

Что значит «диван с функцией сна»?

И, наконец, главный вопрос. Полки для обуви не предполагают места для женских, даже невысоких сапог. Значит ли это, что женщина в высоких сапогах на каблуке должна сразу идти к кровати? С «функцией сна» или без?

Конечно, ответов на эти вопросы не найдётся. Но сам их список полностью объясняет, почему в неоновых вывесках «Мебель» так часто не горит первая буква.

Театр начинается с

Я сидел в тесной комнатке общежития Литературного института. Пиво заканчивалось. Перспективы отсутствовали.

Как можно было получить «трояк» по античной литературе? С другой стороны, мои ли это проблемы? Сидят сейчас где-нибудь древние греки и обсуждают:

– Ехилевский так мало знает о нас…

– Да, какой кошмар!

А вот то, что жена ушла, пока я тут болтаюсь в Москве… С другой стороны, сидит она сейчас где-нибудь с древними греками:

– Представляете, Ехилевский так мало знает о нас…

– Что вы говорите? Да Ехилевский вообще – говно!

Мои нелёгкие мысли прервал вбежавший в комнату Владик. Вот уж кому не занимать жизненной энергии.

– Побежали! – отрезал он.

Сидеть одному в малюсенькой грязной комнате не хотелось. И мы побежали. Сначала по общежитию, потом к троллейбусной остановке, потом к метро, потом в переходах московской подземки. Мы даже, как заправские москвичи, умудрились спешить, сидя в вагоне поезда.

Вышли на Чистых Прудах. Владик сразу ринулся к ларьку. Только тут, когда он раздвигал очередь к заветному окошку, я узнал цель нашего стремительного марш-броска:

– Простите! Извините! – приговаривал он, работая локтями. – Разрешите! Мы спешим в театр. Извините.

И, оказавшись первым, облегченно выдохнул в полумрак:

– Три бутылки портвейна, пожалуйста!

Ножной дозор

О существовании милиции я узнал в 1998 году.

Нет, я знал, что есть инстанция, которая призвана бороться с кражами, нападениями, убийствами… Но какое это ко мне имеет отношение? Пусть боятся уголовники, а я даже улицу перехожу только на зеленый.

В 1997 году я переехал в Москву. По любви. Не к городу, а к людям. К друзьям, коллегам по литературному «цеху», к будущей жене, в конце концов.

В 1998 году мы зарегистрировали свои отношения… И я пошёл в местное РУВД. «Пошёл» – плохое слово. Ходил… Пять раз я выстаивал трёхчасовую очередь, чтобы получить бумажку формата А5 о том, что я «зарегистрировал» свои отношения с Москвой.

Что значит «регистрация»? Не знаю… Я – гражданин России. У меня есть дом и документы, это подтверждающие… Они лежат в ящике стола, откуда нужно их достать для приобретения железнодорожных билетов, например. Называются они – паспорт. Там есть фотография и прописка. Хотя жить я могу, где угодно. Ведь это – моя страна! И я не понимаю, почему визу в другое государство получить проще, чем «зарегистрироваться» в Москве.

Я пять раз отпрашивался с работы. Смею надеяться, что компания несла в этот момент убытки. Пять раз я по три часа ждал одного и того же майора. А он каждый раз требовал всё новые и новые справки.

В результате мы упёрлись в то, что умершая прабабушка, вписанная в приватизационное свидетельство, не может подтвердить своё согласие на мою регистрацию в данной квартире. (Кстати, на жилплощадь я не претендовал, принципиально не желая расставаться, даже по документам, с Петербургом).

Я устал… Я сказал майору:

– Послушайте, а кому это вообще надо? Вы придумали процедуру – я готов её соблюдать. Как законопослушный гражданин. Не более. Вам надо меня «регистрировать» – регистрируйте, я пришёл. Но больше – не приду. Мне это не надо.

Майор усмехнулся. Мне было двадцать пять, ему сорок пять… Я первый раз общался с представителем власти, а он не общался ни с кем другим…

– Сынок, – устало сказал он. – Это надо ТЕБЕ!

– Мне??? Мне нужны новые ботинки, заколка для моего серебристого галстука, бутылка пива после общения с Вами и что-нибудь для жены…

Я вышел и хлопнул дверью… Потом купил ботинки, заколку, пиво и цветы.

Кстати, мой брат прошёл процедуру «регистрации» в Испании за семь минут. Очередь – четыре минуты, бумажка – три минуты. Кроме того, мне сложно представить себе гражданина Испании, жителя Барселоны, задержанного в Мадриде за отсутствие «регистрации». Но речь сейчас о другом.