— Почему у тебя цены разные? — спросил я торговца.

— Ведь тебе, чтобы сделать и ту, и другую, нужно одинаковое время.

— Ошибаетесь, синьор, вещь постарше делать труднее. Надо подстарить дерево, проверить краски. Все это требует времени и умения. Главное, работа с деревом.

— Скажи, а раньше кейсы из дерева делали? Говорят, есть очень твердые породы.

Торговец не задумался:

— Нет, кейсы никогда из дерева не делали. И никогда не будут.

— Почему?

— А потому что дерево горит, как может быть известно любезному синьору.

Я вернулся в отель, посмотрел на часы: ровно два. До поезда еще почти десять часов. Зря не поехал прямым рейсом: и без пересадок, и не спать в вагоне.

Стоп! Еще не поздно. Я рассчитался с отелем, вызвал такси и в три был в Термини. Сдал билет на вечерний поезд и купил на дневной. Предупредить Кики я не смогу. Ничего страшного, переночую в Сан Ремо, а утром встречусь с ней, как договорились.

Поезд хоть был и не спальный, но заснул я сразу. Проснулся, купил в баре «панини», выпил чашку кофе. Поезд должен был прийти в Сан Ремо в 22.56. В 22.50 он плавно подкатил к освещенному вокзалу. «Молодцы», — подумал я. Однако высокая оценка итальянских железнодорожников оказалась преждевременной: это только Генуя, а до Сан Ремо еще три часа.

В Сан Ремо мы приехали в два часа ночи. На площади перед вокзалом стоял один «Фиат» с флажком «такси», но шофера внутри не было. Прождав минут десять, я понял, что надо идти пешком, и зашагал в направлении отеля «Бельведер». Через полчаса быстрого шага я уже был в отеле, где меня не ждали, но номер нашли быстро.

Когда я проснулся и посмотрел на часы, то ужаснулся: пять минут одиннадцатого. Кики ждет меня у «Аристона» уже почти полчаса.

Через пять минут я был около знаменитого кинотеатра и сразу увидел Кики: армейского типа гимнастерка цвета хаки и короткие красные штанишки, которые было бы правильнее назвать трусами, удивительно гармонировали с ее веселым личиком и большими глазами.

— Что говорит американка, когда к ней опаздывают на свидание? — я решил ее упредить.

— Американка не удивляется, она знает, какие пробки на дорогах, и спросит, все ли в порядке с машиной. Немка уверена, что его вызвал начальник, о котором он говорил в прошлый раз и который обещал повышение по службе. У итальянки нет часов, она ориентируется по часам на площади, а они отстают. Поэтому она не поняла, что он опоздал.

— А француженка?

— Француженка сама опаздывает.

— Как ты добралась?

— Я приехала вчера поздно вечером. Переночевала в гостинице.

— В какой?

— Самой ближайшей. В «Бельведере». Это дорогая гостиница, но ты оплатишь.

— В Бельведере? В каком номере?

— В двадцать шестом. А что?

— А то, что я ночевал в номере двадцать восемь. Рядом.

А вот это настоящее совпадение!

— Твое счастье, что ты не пошел к соседке, а то бы получил по физиономии. Ты завтракал?

— Нет.

После обеда она потащила меня в Аристон. Быть в Сан Ремо и не посетить Аристон, где проходят знаменитые фестивали?! А до Монпелье всего четыре часа!

— Фильмы все по-итальянски. Ты понимаешь по-итальянски?

— Нет. Но это неважно.

После кино мы добрались до ее новой машины. Прекрасная «Рено Регата». И в путь.

— Как дела в Онфлере? Тебя не допрашивали в связи со смертью Топалова?

— А я тут при чем?

— Что говорили по поводу его смерти?

— Разборка между торговцами наркотиками. Сначала Вальтер убил Топалова, потом сам врезался в витрину магазина, разбился насмерть. Все очень просто.

Действительно, очень просто.

— К тебе не было вопросов по в поводу новой машины?

— Были, но и тут все ясно. Подарил любовник. Какой-то мрачный тип выспрашивал у Табуретки, чем ты занимался в Онфлере, и она сказала правду. «Чем он занимался, когда не спал с моей художницей, не знаю. Но свободного времени она оставляла ему немного».

— Поверили?

— Но ведь это правда.

Границу проехали, не заметив. Поужинали около Марселя. В Монпелье добрались к десяти часам утра.

В Монпелье остановились в отеле «Меркур», переночевали на сей раз в одном номере.

После завтрака гуляли по новому кварталу Антигона, построенному, как сказано в проспекте, в греческом стиле. Мне трудно представить себе, какими были улицы в древних Афинах, но то, что там не было автомобильного движения, мы поняли сразу. Уж на что Кики проворно разбирается в мудреных парижских дорожных знаках, но здесь она дважды заезжала на тротуар, один раз оказалась на горке, откуда не было спуска, пришлось ехать задом, два раза заезжала на трамвайные линии. И каждый раз местные жители сохраняли полное спокойствие, пассажиры остановившихся из-за нас трамваев не только бесстрастно ждали, но и улыбались. И я не удивлялся. Олимпийское спокойствие — это очень по-древнегречески.

Придя в номер, Кики плюхнулась на кровать:

— Всё. Сегодня ни в какой Сет я не поеду.

— И не надо. Сегодня понедельник. Рестораны могут быть закрыты. Сегодня у нас семейный день.

— Семейный день — это прекрасно. В древней Греции в гостиницах вряд ли были автоматы по продаже воды, поэтому ты спустишься вниз, найдешь магазин и купишь пару бутылок виттеля.

К счастью, автомат по продаже оказался около регистрации.

Остаток дня мы провели в Монпелье, а на следующий день утром отправились в Сет, где я должен был встретиться с Мишелем.

Добрались до Сета за час. Быстро нашли набережную и поразились десятком, если не больше, рыбных ресторанчиков.

Мы вошли в первый с нехитрым названием «Terre et mer», что означало «Земля и море».

Я спросил, будет ли сегодня Мишель.

— Будет. Часа через два.

— А где он сейчас?

Официант долго не размышлял:

— Ищите в «Le bonheur du pecheur».

— «Le Pecheur» с шапкой над «e»?

Ибо по-французски «Pecheur» — это рыбак, а «Pecheur»

— грешник. Поэтому без знака над «е» название ресторана можно истолковать и как «Счастье рыбака», и как «Счастье грешника».

— Какая разница! У них в прошлом году был повар по фамилии Смит. Говорил, что француз, но «Merlan еп colere» (мерлан в гневе) делал так, что мерлану было от чего прийти в гнев.

В «Счастье рыбака» мы действительно нашли Мишеля. Сначала услышали, потом увидели. Он сидел на стуле с гитарой в руках и пел «Hecatombe» Брассенса.

Мишеля я знал лет двадцать. Род его занятий определить было трудно: он то продавал что-то, то устраивал выставки, то организовывал путешествия. У него было одно неоспоримое и крайне ценное для нас достоинство. Он знал «весь Париж». Во время войны он был в сопротивлении, какое-то время состоял в компартии. После венгерских событий из компартии вышел. С нами работал охотно, я бы даже сказал, с увлечением. «Очень уж я не люблю богатых», — объяснял он свою помощь нам.

Последние годы мы использовали его для продажи ценностей, в основном необработанных камней. Иногда золота. Но наркотики — никогда. Зелье он сам не употреблял и боялся всего, что связано с ним.

Увидав меня, он подмигнул. Я подождал, пока он закончит песню. Подошел.

— Еще две песни — и я буду свободен.

Пел он Брассенса. Да и что еще можно петь в Сете, в городе, где жил и похоронен Жорж Брассенс, где воздух пропитан его песнями и морем. Мишель постригся под Брассенса, отпустил усы, держал гитару как Брассенс. Должен признаться, пел он здорово.

Мы с Кики сели за маленький столик. Закончив петь, Мишель подошел к нам.

— Ну как?

— Просто здорово, — я говорил искренне. — Ты давно здесь?

— Почти полтора года.

— Давно не видел Топалова?

— Давно. И не сожалею.