— Кики.

— Отличная девка. Бедра — предел совершенства. А губы, губы! Сам-то как?

— Нормально.

— Как дела?

— Не очень.

— Как прошлый раз съездил? Хотя знаю. Наш шеф просил вашего шефа тебя отблагодарить.

— До меня это не дошло, — огрызнулся я.

— Понял.

— А я не понял. Я ничего не понял! Не понял, зачем ездил. Не понял, какому американцу предназначался этот Гоголь!

Кузякин смотрел на меня широко открытыми глазами:

— При чем тут американец? Какой американец?

— Американский журналист, который интересуется Гоголем.

— Ты открывал статуэтку?

— Да.

— Ну?

— Нашел там записки.

— Чьи?

— Немца.

— Какого?

— Того, кто передал эту статуэтку Пичугину.

— Первый раз слышу. Там должны были лежать пакеты с порошками.

— Но немец…

— Брось ты этого немца. Не бери в голову. Все это — вчерашний день, старина. Паст перфектум, давно забытое прошлое. Товара у него больше нет.

— Какого товара?

Видя, что я ничего не понимаю, Кузякин обнял меня.

— Видишь ли, Женя, немец этот — нацист страшный, петля по нему плачет. Сидит себе в Намибии. Как его наши нашли, не знаю. Знаю только, что он в каком-то концлагере санитаром был. А там изобрели особый наркотик. Понюхаешь этого порошка — и все выложишь как на духу. Ты скажешь, что вам он нужен больше, чем нам. И ошибешься. Ко всему прочему это наркотик. И не простой. Я по наркоте не большой специалист, но, говорят, этот особенный, сильнее героина. И главное, его легко синтезировать. Понимаешь, наркотик сильнее героина, и его легко синтезировать. Тот, кто научится его производить, закроет все каналы героина. Пользоваться будут только им. Ты представляешь, какие деньжищи?! Ну и мои шефы решили его заполучить. Маленький образец у них есть, они захотели побольше.

— А почему не через нас?

— Ну да, обычно через вас. Но вы теперь совсем не те. Даже кейсы теряете. Мои начальники решили, что все сделают сами. Знаешь, почему? Не хотят делиться с вашими. И попали в лужу. Нельзя в одиночку. Надо было вместе. Но ты ведь ничего не знал! Наркотик упустили. И теперь надо его искать. Вот эти ребята, с кем я сижу, — мерзавцы. Бандиты. Они обещали меня вывести на человека, который забрал у тебя наркотики. Ведь забрал?

— Не отказываюсь.

— Знаешь, как немцы назвали свой наркотик? «Фельдмаршал».

Его слова про кейс задели меня. Он тоже знает про кейс. Это уже не утечка информации, это слив.

— Что ты знаешь про кейс?

— То, что его увели. А кто увел, выяснить должен ты. Понимаешь, старик, твой кейс и мой «фельдмаршал» повязаны между собой. Ты найдешь кейс, найдешь и «фельдмаршала». Я найду «фельдмаршала», найду и кейс.

Интересно, знает ли он, что Топалова убили? Знает ли он про Плеко? Но спрашивать не буду. Все равно правду не скажет, только дам лишнюю информацию.

— Ты думаешь выйти на «фельдмаршала» через типов, с которыми ужинаешь?

— Надеюсь.

Он хлопнул меня по плечу:

— Когда назад?

— Через неделю.

— Не торопишься?

— Начальство велит.

— Честно скажу, в вашем ведомстве верю одному тебе. Мы с тобой, старик, столько на своих плечах перетаскали — и всё на вторых ролях. Всё — мальчики.

— Что верно, то верно, — согласился я.

— Слушай, — он посмотрел мне в глаза, — а что если тебе… Прости — прощай, и рвануть. Раньше тех, кто не возвращался, называли «невозвращенец», а теперь, тех, кто возвращается, называют «извращенец».

— Легко сказать! А на что жить? Статейки писать и на трамвае ездить?

— Правильно рассуждаешь. Правильно. Потому что в курсе дела. Местные, они поболтают, а красивой жизни не создадут. А красивая жизнь — это самое главное. Здесь я тебе, старикашка, помогу. Как другу. Я тебя люблю.

— Надо подумать. Сразу как-то трудно.

А он продолжал свое:

— Сейчас важно не проморгать. И плотно держаться стаей. Стаей, старикашка, стаей. Только решай скорее. А не то тебя опять кто-нибудь пошлет за Гоголем.

— Знаешь такого Плеко? — спросил я за ужином Кики.

— Слышала о нем.

— Как его найти?

— Спроси у Мотнекки, как найти Капулетти. В жисть не скажут. Я знала Вальтера. Очень порядочный был парень. А он с Плеко был не в друзьях. Так что и я с Плеко не в друзьях.

— А как найти Лиду?

— Очень легко. Ее сейчас бесплатно кормят.

— И сколько лет ее будут бесплатно кормить?

— Три года. За сбыт наркотиков меньше не получится. Мне был нужен Плеко. Это мой последний шанс.

— Куда теперь? — спросила Кики.

— Завтра утром в Париж.

— За день доедем?

— Если будем меняться.

В Париж въехали поздно вечером.

— Куда теперь? — спросила Кики.

— Отель «Опал», слышала про такой?

— Нет, их в Париже тысячи.

— Улица Тронше. Где это?

— Где-то около Мадлен.

Отель нашли быстро, с парковкой повезло. На улице Кастеллан рядом с «Опалом» как будто нас ждало свободное место. Кики шустро втиснула свою «Регату» между двумя «Пежо», и мы пешком отправились в отель.

— У нас ремонт. Но номер на втором этаже предложить можем. Он без ванной, но с душем.

Поднялись в номер.

— Я должна завтра уезжать, ты знаешь. Завтра днем показ.

— Знаю.

Кики выложила квитанции за бензин, за отель.

— Возмести.

— Наличными можно?

— Когда американке предлагают наличные, она понимает, что он боится, как бы жена не обнаружила ее имя в его чековой книжке. Когда предлагают наличные немке, она требует добавку в пять процентов. Итальянка уверена, что это фальшивые деньги и утром посылает младшего брата к зеленщику: проверить, возьмет ли он их.

— А француженка?

— Француженка смиренно берет.

На следующий день утром Кики проводила меня до метро. Надо было прощаться.

— До встречи, Кики.

— Сегодня у меня весь день выставка. А завтра… Судя по тому, что ты интересуешься Лидой и Плеко, завтра или послезавтра ты мне позвонишь. Учти, в десять каждый день я у Высокой табуретки.

— Я в метро.

— А я к машине. Вчера так удачно запарковала, жалко уезжать.

В метро я не поехал. В киоске около входа на станцию купил «Юманите». Потом поймал такси и через двадцать минут попросил остановиться возле серого старинного здания, где уже долгие годы размещалась молодежная секция французской коммунистической партии.

Поднялся на второй этаж и открыл дверь, на которой, как и много лет назад, висела табличка: «Только для сотрудников». Та, кого я искал, сидела за огромных размеров столом, заваленным книгами, папками, брошюрами. Сидела так же, как и пять, десять, пятнадцать лет назад. Здесь было не только место ее работы, здесь было место ее жизни, она не просто заведовала архивом, она сама была архивом, справкой. Она показалась мне «в годах» еще тогда, лет пятнадцать назад, когда я в первый раз ее увидел. Шли годы, молодежные активисты обзаводились солидной внешностью, старели, а она оставалась такой же: тщедушной, будто спрессованной, сжатой, как сложенный портативный зонтик, с постоянной сигаретой в испачканных чернилами пальцах. Все ее звали «Мами», настоящего имени я уже не помнил.

Мое появление ее не удивило. Словно продолжая разговор, начатый часа два назад, она кивнула на газету, которую я держал в руках:

— Уже читал?

Я развел руками, что должно было означать: «А как же!»

— И что скажешь? Такие времена. Не видать нам второго депутата. Что куришь?

— Бросил.

Я и не начинал. Такими подробностями Мами никогда не интересовалась.

— Надолго к нам?

— На неделю.

— Что у вас там? С ума все посходили? Отказаться от того, на чем держались семьдесят лет! Глупо. Вольтеру тоже казалось, будто с церковью он разделался навсегда. И что получилось? А ваш к тому же не Вольтер. С коммунизмом не расправится.