Я взял три купюры. Кузякин засунул бумажник в карман:

— Мы с тобой еще поработаем. На дизеле. Помнишь?

— Он захохотал и ткнул меня в бок.

Как не помнить! Эту кузякинскую частушку я хорошо знал: «Мы с приятелем вдвоем работали на дизеле…».

Я поднял стакан:

— Давай на прощание.

— Давай. И поверь, старикашка, я тебя действительно очень люблю. Знаешь, как было бы здорово поселиться вместе где-нибудь на Канарах, а? На всю оставшуюся жизнь.

В отеле я мог спокойно рассуждать: девятого апреля Топалов получил кейс и оставался в Риме до семнадцатого. Что делал, не знаю; со слов Сосульки известно, что он был в художественном салоне.

Что он делал в Риме целую неделю с кейсом, полным необработанных алмазов? Это, конечно, не бриллианты, но и не морская галька. А он трусоват. Он побоялся бы держать их в гостинице и постарался бы поскорее от них избавиться. А если такой вариант? Седьмого он получил кейс — и сразу в Онфлер. Связался с Марком, тот помог ему продать камни и он вылетел… назад в Рим. Без камней, но с деньгами.

Здесь, в Риме, он припрятал кейс и спокойно вернулся в Онфлер.

Я включил телевизор. На экране портрет Электры и голос диктора:

— Назначена министром культуры.

Надо будет позвонить, поздравить.

Припрятал кейс с деньгами в Риме. Один или вместе с Крокодилом. Скорее всего, один. Иначе Крокодил не стал бы рассказывать о том, что Сосулька видела его в художественном салоне. А может быть, наоборот. Припрятали они вместе. Крокодил слинял, говорит, в Австралию. Знаю я, в какую Австралию. Сидит себе спокойно в Женеве, рыбку кушает. Когда он узнал, что Топалова убили, понял: самое время доказать мне, будто кейс спрятал Топалов. Один. Без него. Тут и понадобилась сказка о том, как какая-то Сосулька видела того в Риме. Пройдет время, он вернется в Рим и заберет кейс.

Я набрал номер.

— Синьора Игельвертора, пожалуйста.

Синьор подошел тут же.

— Во-первых, вы оставили машину с зажженными фарами. Во-вторых, надо поговорить.

— Ладно. Напротив «парткома» кафе знаешь?

— Знаю.

— В полшестого подойдет?

— Лучше в шесть.

— Согласен.

За несколько дней всё изменилось. Теперь можно встречаться открыто.

Листьев появился точно в шесть часов.

— Честно скажу, не ожидал. Так все быстро… Как ты думаешь, чем все кончится?

Я не знал.

— Без понятия.

— И я тоже. Но во всяком случае всё начинается с новой страницы. У тебя есть вопросы?

— Один. Ты знал Типографа?

— Топалова? Знал. Я тебе уже говорил об этом.

— Давно?

— Лет двадцать.

— Что он за человек?

— Сразу трудно сказать. Но человек он скверный.

— Чем увлекается? Личные связи.

— Мы сначала думали, что он по мальчикам, оказалось, нет. Вообще-то он натура художественная. Считает себя скульптором. Где-то под Парижем у него даже лет десять назад была мастерская. Там он творил… Лепил скульптуры. Нечто ужасное в два-три метра высотой. Потом разочаровался и все скульптуры разбил. И правильно сделал. Как ты думаешь, моей жене теперь разрешат ко мне приехать?

Стоп. Где-то это я уже слышал. Ну, конечно. Крокодил мне говорил, что отец у Сосульки скульптор. И скульптор странный. Каждая скульптура — величиной с памятник на площади.

Листьев ушел, а я купил у мальчишки вечернюю газету. Политика, политика, спорт, финансы… это меня сейчас не интересует; наконец — культурная жизнь. На полстраницы — Электра в королевской мантии и крупными буквами: «Театр Латино. Новый министр сегодня вечером в эпосе “Ночные феи”». Но и феи меня сегодня тоже не интересовали. Я открыл следующую страницу и углубился в изучение художественных выставок. И здесь мне повезло. «Вернисаж: школа Пикассо в Риме. Торжественное открытие — 19.00». Я посмотрел на часы: 19.10 — и допил кофе.

При входе предлагалось предъявлять пригласительный билет. Но солидный вид дипломата советского посольства, решительная походка, небрежный кивок даме у входа сработали безотказно. Со мной самым вежливым образом поздоровались и пригласительного билета не спросили.

Торжественное открытие уже состоялось. Люди толпились у стойки, где разливали прохладительные напитки, и у картин в первом зале.

— Сколько залов? — спросил я у человека с красной повязкой.

— Три.

«Вот удивятся посольские, увидав меня здесь», — думал я, протискиваясь во второй зал. И в этот момент заметил человека, ради которого пришел.

«Прогрессивный» художник тоже меня увидел, узнал и с радостным: «Такие события! Такие события!» подлетел ко мне, изящно обогнув по дороге двух крупногабаритных матрон.

От него пахло спиртным, и был он традиционно небрит. Глаза излучали неподдельную радость, руки описывали полу-дуги.

— Такие события!

Он принялся пересказывать последние новости из Москвы, но я обрезал:

— Мне нужна информация.

Тот сразу осекся и стал серьезным.

«Из него неплохой осведомитель может получиться», — отметил я.

— Мне нужны сведения об одном скульпторе.

Я пытался поподробнее припомнить, что Крокодил говорил об отце Сосульки. «Очень странный скульптор. Каждая скульптура — величиной с памятник на площади. При случае можно внутри от полиции спрятаться».

— Этот скульптор, — неуверенно начал я. — Он работает… Он работает… — я никак не мог найти подходящих слов. — У него каждая скульптура — величиной с памятник на площади. Монументалист.

— Длинный Пипо, — уверенно изрек художник. — Он умер месяца два назад.

— У него есть дочка, — осторожно продолжал я.

— Длинный Пипо, — повторил художник.

— Вы не знаете, где у него была мастерская?

— В самом конце Номентаны, в доме, где внизу продают аквариумных рыбок. Только это не мастерская, а дерьмо. О покойниках дурное не говорят, но он все равно как скульптор дерьмо.

— Меня интересует его дочь.

Художник понимающе хрюкнул:

— К ней надо с подходом. Пару иностранных слов сказать. Про высокие материи поговорить. А остальное как у всех. Ноги, правда, никудышные.

— Их можно отбросить, — подсказал я.

Художник загрохотал:

— Желаю удачи. Как вам выставка?

Я замялся:

— Как вам сказать…

Оказавшийся рядом субъект в кожаной куртке без приглашения вступил в разговор:

— Выставка? Вы называете это выставкой? Еще одно доказательство вечной бесталанности неутолимого безумства, вот что это такое! Бесталанность безумства.

— В зависимости от того, что считать безумием, — спокойно отпарировал художник и угрожающе повернулся к субъекту.

Я счел за благо тихонько смыться.

У выхода дама спросила:

— Как вам выставка?

— Это еще одно доказательство вечной мудрости неутолимого рассудка, — многозначительно продекламировал я.

Дама что-то хотела ответить, но я уже был на улице. До Номентаны минут двадцать.

Магазин с рыбками я нашел сразу, аккуратный трехэтажный домик с балконом на третьем этаже. Стеклянная дверь в магазин, рядом другая с интерфоном. Я нажал кнопку. В динамике зашипело, потом женский голос спросил:

— Кто это?

— Я в отношении скульптур вашего покойного отца.

— Уже поздно.

— Я не надолго.

— Кто вы такой?

— У нас есть общие знакомые. Манини. Альбер.

Под этим именем в Риме жил Крокодил.

— Поднимайтесь.

Я поднялся на второй этаж. Всего одна дверь. Когда я подошел, она открылась, и я чуть было не столкнулся с женщиной лет тридцати, в роговых очках, в строгом синем брючном костюме.

«Давно не Джульетта и далеко не Афродита», — отметил я про себя. Я представлял себе Сосульку совершенно другой.

— Проходите.

Я оказался в квадратном холле, обтянутом серыми узорными матерчатыми обоями. Одну сторону квадрата занимал камин, напротив окно, закрытое тяжелыми занавесками, в одном углу широкий старинный диван, в другом — этажерка с книгами, слева и справа стены, сплошь увешанные картинами. Разные по стилю, они были вставлены в совершенно одинаковые посеребренные рамки, поэтому и сами с первого взгляда казались одинаковыми. На одном кресле валялась шаль. Здесь хозяйка, видимо, сидела до моего прихода. Сидела, читала и слушала музыку: диск проигрывателя на этажерке все еще вертелся, книга в коричневом переплете лежала на полу рядом с креслом.