— А ты перенастройся на солдата, на Кочанова. Выкладывай.

И Федор выложил все в подробностях: и про неурожай, и про комбед, и про надвигающийся голод. Сказал прямо — без помощи со стороны ижемцы с голодом не совладают, нет. А тут еще белые, неровен час, подойдут, отряд создали, но отбиваться нечем. Так что, товарищ Кочанов, оба мои дела увязаны: без винтовки от белых не отбиться, а без хлеба и хороший стрелок — не вояка… В отряд записалось тридцать пять человек. Нам бы винтовок тридцать хотя бы, да патроны, да гранат маленько, да один пулеметик. Тогда мы своею силою отобьемся, ежели что.

— Да… Аппетит у вас хороший, Туланов. Не знаю… Конечно, если бы везде, как у вас, сколотили красные отряды самообороны, — тут бы белым каюк, быстренько бы смотались с коми земли. Отряд — это хорошо. Но запросы у вас… слишком…

— Слушай, Кочанов, у нас всего три шашки и две винтовки. На тридцать пять умелых парней…

— Да я-то понимаю, но пока мы бедны, Туланов, как церковные мыши. Арсеналы наши… только одно название, что арсеналы… Надо подумать, Туланов. Давай завтра на съезде встретимся, а я сегодня посоветуюсь со знающим людьми.

Назавтра в перерыве Кочанов и уездный военком сами подошли к Федору.

— Кто в вашем отряде командир? — сразу спросил военком.

— Туланов Гордей Михайлович, — ответил Федор. — Брат, что ли?

— Да, младший. Он служил в Красной Армии, сейчас дома, после ранения. Большевик.

— Правильно. Числится такой отряд в Кыръядинском военкомате, с января месяца числится. Дали им две винтовки с патронами, а больше у нас и нету. Слушай, Туланов. Мы так решили: по приказу командования шестой армии Ижмо-Печорский полк сейчас переходит с Ижмы на Эжву — как раз в вашем районе. Я напишу бумагу Самодеду, чтобы он дал распоряжение тому полку оставить для вашего отряда оружие. Какое смогут. В случае чего в волости преградой белым станет ваш отряд. Самодед мужик правильный, он это поймет и поможет. Как смотришь?

— Да как мне смотреть? — улыбнулся Федор. — Как показывают так и смотрю.

— Ну и ладно, договорились.

Через пару дней уездный военком снова подошел к Туланову:

— Ну, говорил я, что правильный мужик Самодед? Говорил… Отдано распоряжение, Туланов, оставить вашему отряду двадцать винтовок с патронами и гранат, сколько смогут. Пулеметов не обещают, самим, говорят, не хватает.

— Не густо, товарищ военком. Даже по винтовке на человека не выйдет.

— Да, Туланов, считать я тоже умею. Но, как говорится, чем богаты… Все же лучше, чем ничего. При случае хоть дадите понять, что не с голыми руками по избам сидеть.

— Понять дадим… в случае чего, — кивнул Туланов.

Поездкой Федор остался доволен. Он и с трибуны выступил — по наказу — просил куст их деревень отделить от Кыръядина в самостоятельную волость, очень неловко ездить решать самые простые дела за сто двадцать верст… Съезд такое предложение одобрил.

Вот только хлеба не удалось достать. Везде тяжело, одна надежда — на Россию, может, она подкормит. Съезд сильно затянулся. Упала оттепель, и Федор заволновался: успеть бы добраться домой зимним путем. Он уже собирался обратиться к председателю с просьбой отпустить его, пока зимние дороги не раскисли, как Кочанов сам его вызвал в уездный комитет партии.

— Ты чего хромаешь? — спросил он, когда Федор вошел в знакомую комнату.

— Да вот незадача, наколол на охоте ногу сучком, а теперь натер, рана вскрылась… Ходил тут к фельдшеру, он почистил, но говорит, покой нужен. А какой тут покой, до дому топать и топать. Так-то, особо, не болит…

— Не болит — это уже лучше, — задумчиво глядя на Федора, произнес председатель. — Тут вот какое дело, Туланов. Ты грамотный?

— Читать-писать-считать умею, закончил приходскую школу.

— Aгa, это совсем хорошо. Теперь слушай: мы в марте месяце в красные полки наши, северные, послали две роты коммунистов и сочувствующих. Двести шестьдесят человек. И теперь нам во как не хватает надежных людей. Понимаешь, Туланов? Чтоб сердцем и душой были за Советскую власть. И умели за дело взяться — и главное — довести до конца. Ты, Туланов, коммунист?

— Нет еще. Дома записали в сочувствующие.

— Ясно. Напишешь заявление, мы тебя примем. Зимний брал — уже этим заслужил право. А сейчас, Туланов, ты нужен партии. Слушай. Прошлой осенью у нас организовали округ по заготовке леса. Дело во какое нужное и для нас, и для всей коми земли. Лес поможет нам хоть первую бедность преодолеть. Ты поедешь туда помощником заведующего округом по заготовке. Как только в партию тебя примем — сразу и двинешься. Туда, понимаешь, попала одна контра — и контра эта только запутала и затормозила дела. Хотели его шлепнуть — да успел, сволочь, сбежать.

Федор аж покачнулся от неожиданности. Лицо Кочанова стало злым, пошло красными пятнами — такая досада всколыхнулась в председателе на эту контру, которая ускользнуть успела. Но Федор-то тут при чем?!

— Ка-ак?.. Остаться здесь, в городе, что ли? — не доходило никак до него.

— Да, да, в городе. Но работа будет во всем лесозаготовительном округе, по уезду пять районов, и придется везде организовывать рубку леса.

Федор молчал. Председатель внимательно смотрел на него и… не торопил.

— Кочанов, — попросту обратился Федор, — я ведь лес, кроме как на свой дом, никогда и не заготавливал, не рубил, не пилил. Я же охотник… крестьянин… рыбак. Какой из меня, к черту, начальник по заготовке?

— Ну, конечно, ты охотник… крестьянин… А я, по-твоему, кто? Профессор? Тайный советник? Генерал? И мой отец был охотником, и дед — крестьянином, и сам я позавчера в лаптях бегал… Власть у нас сейчас какая, Туланов?

— Народная.

— Ну вот, политический момент понимаешь правильно. Пиши, пиши заявление, завтра же в партию примем. И будешь подчиняться партийной дисциплине. Охотник… Я тебя на фронт послать не могу, ты уже воевал и ранен. Нога опять же… Но я тебя посылаю не ворон считать, я тебя шлю на лесной фронт. И там столь же ответственно, как и на военном. Ты хоть слышал, как в стране с топливом? Худо с топливом, Туланов! — выкрикнул Кочанов полным голосом. — Очень худо! В Петрограде, в Москве люди и шубах спят. Пароходы, паровозы — стоят, дров нет, Туланов! Охотник. Дрова нужны, понимаешь ты, голова! Без дров, Федя, околеем мы все со всей нашей властью! Вот оно во что тenepь упирается — в дрова, Федя. Какой ты ни есть крестьянин, а дрова заготавливать сможешь, это ты мне мозги не крути. Я тоже, брат, не вчера родился, хватку коми мужика знаю, усвоил. Мне и нужен настоящий мужик — с хваткой. И с пониманием, с политическим. Ты как раз — такой. И не увиливай! У нас тут за три месяца всего-то заготовили двадцать тыщ кубических саженей… Слезы! Да на пиление тыщ тридцать бревен. Смех! Ну кто ж тут эту работу организует, да с размахом? Кто? Из Питера, что ли, пришлют? Как же — жди! Да у них этих самых проблем — во! не расхлебать десять лет. Нам самим надо выкручиваться, Туланов, и ты поможешь народу. Понял? Если ты, конечно, сам не контра и не подмазываешься к Советам, чтобы урвать свой кусок.

— Больно ты напираешь, Кочанов, — тихо сказал Федор, совершенно сбитый с толку. — Я же в отряде записан… Что мужики скажут — так ведь и скажут: пошел в Усть-Сысольск, да и нарочно застрял… Жена, опять же…

— Это все сопли, Туланов. Партия направляет тебя на лесной фронт, это я тебе категорически говорю. Завтра получишь мандат по всей форме. Мужикам сообщи, так и так, не будет дров — не нужен и ваш отряд, сомнут нас белые, перебьют, как сосульки — палкой… А жену — вызывай. Напиши письмо, пусть едет в город. Нечего молодым врозь жить…

— Да тут еще незадача, председатель. Ребенка она ждет…

— Какая ж тут незадача, Туланов? Вот и славно, пусть в городе ждет. Ты что, думаешь, в городе не рожают? Ого-го, еще как рожают! Не твоя первая… Зови — родит она тебе усть-сысольского, городского, будешь мне еще благодарен. Здесь и акушеры образованные, в случае чего — помогут, не бабки-повитухи… А ты тем временем на квартире устроишься, деньжат мы тебе подкинем, не сомневайся.