Федор молчал, сильно озадаченный таким поворотом своей судьбы.

— Про зарплату тебе Вишняков сам объяснит, а насчет пайка зайди в упродком, я им позвоню. И не расстраивайся, охотник. Еще придет время, будешь меня благодарить, что здесь оставил. Ну, это когда совсем городским станешь… Давай — до завтра.

Председатель протянул Федору руку — прощаться. Пожатие у Кочанова было неожиданно жестким, не по его узкоплечей фигуре…

Пораскинув мозгами, Федор написал Ульяне письмо в тот же вечер и послал с делегатами из Кыръядина, передадут из рук в руки. Быстрее почты. Велел ей оставаться у родителей, пока все толком не образуется. Написал, что сильно скучает, но быстро увидеться нету пока никакой возможности: так на его сознательность наступил председатель, что никаких отказов не может быть. Придется, раз такое положение с дровами, послужить людям, добыть им тепло, без которого Москва и Питер станут просто многоэтажными кладбищами… Пока он подберет квартиру в городе, придется пожить врозь, а потом, как он с жильем определится, Ульяна к нему и переедет.

Написал Федор и домой, отцу-матери. Так и так, партия просит его, Туланова, послужить общему делу…

Федор, когда писал письма, еще не представлял себе, какая работа ему выпадет. С первых дней, всю весну, все лето и осень был он постоянно в пути, в разъездах, спал черт-те где, укрываясь черт-те чем. Про питание уж и говорить не приходится.

По речке Вишере он поднимался до самой верхней деревни, и ой как непросто было повернуть тамошних мужиков на большую рубку леса: своих забот хватало у всех. Возвратясь с Вишеры, несколько дней сидел в конторе, писал отчеты, подшивал свои «сооруженные» документы в папку — и отправлялся в новую поездку, в Локчимский край. А после него, вдоль Сысолы, сначала до Межадора, потом в Койгородок — на лодках, одноколках, пешком, сотни и сотни верст немеряной тайги. Продлял ранее заключенные договоры с артелями лесорубов, сколачивал новые, авансом выдавал им деньги на пропитание, уговаривал, умащивал, грозил — всяко. Конечно, и сам Федор понимал, и люди с его слов и со слов других партийцев понимали, что во как нужны дрова молодой республике, позарез — пиловочник, рудстойка, круглый лес. Коми мужику и не требуется долго объяснять нужду страны в дереве. Но во многих местах коми земли голодали, ели пихтовую кору, примешивали в тяжелый сырой хлеб разные травы, опухали, умирали от голодного бессилья. Сбить из таких людей артель для работы в лесу… у-у, сколько для этого надо и сил и слов. А лучше бы — надежный кусок хлеба. Но не было — надежного.

Сердце Федора глодала тревожная мысль: в этакое нелегкое время оставил он, пусть у родителей, — жену свою, любимую Ульяну. Он ведь клялся-божился, что не будет Уля знать за его широкой спиной ни забот, ни нужды… Он ведь ее поилец — кормилец, ее защитник. Чуть не силой вырвал он у судьбы такую роль для себя. А вот как сложилось в жизни… оказался вроде клятвопреступником. Ульяне теперь, пока ждет ребенка, поддержка нужна, ласка, а его мотает из края в край, и конца не видно этим мотаниям. Да и будет ли тот конец?

Спустя время, осознав, что с этой работы его так просто не отпустят, Федор написал Ульяне второе письмо, обещал по первой зимней дороге приехать, просил черкануть хоть пару слов: как живут, в чем нужда, как здоровье, и все такое. Но не вышло у Федора поездки к молодой жене. И следующий, девятнадцатый год, оказался для коми земли бедовым: опять сильные заморозки оставили многие волости без урожая. Федор Туланов вместе с заведующим лесозаготовительным округом ходил в упродком, умоляли они выделить для лесорубов и их семей хоть немного хлеба.

Отказали им наотрез:

— И не надейтесь, товарищи лесники. Не дадим ни единого пуда. Даже для красноармейских семей нехватка. Да и чего вы просите, Совет народного хозяйства выдал вам деньги, облек властью — ищите сами. Тут Чердынь неподалеку, другие волости Вятской губернии, — говорят, неплохой у них урожай. Езжайте да закупайте, пока другие не опередили. Инициатива нужна! Разворотливость! Валяйте, робяты…

Завокругом Вишняков долго молчал, когда они с Федором, его заместителем, сидели после в своей конторе. Обоим ясно было, что без хлеба лесные заготовки станут, да так станут — их потом и вагой не сдвинешь… Людей в лес они манили только одним: обещанием хлеба. Деньги были чаще всего простой бумагой с водяными знаками, деньгами можно было обклеивать стены, заместо обоев… Хлеб, только хлеб!

— Ну чего делать заведем, Туланов? — спросил Вишняков, когда они насиделись, накурились и намолчались донельзя.

— Ох, уж и не знаю, как теперь, — вздохнул Федор. — Закрыть придется нашу лесную лавочку, не иначе. Без хлеба ничего не сдвинуть.

— Закрыть, говоришь, лавочку… — Вишняков усмехнулся. — А на каком таком основании — закрыть?

— Как на каком? Хлеба нету, вот на каком. Люди в лесу кожа да кости, краше в гроб кладут… Руки топора не держат.

— Во-во, Федор Михайлович. Именно. Только ты поимей в виду, если мы дров не дадим да круглый лес не вывезем — в гроб положат сперва нас с тобой, как не обеспечивших руководство. И скажут тебе, у самой стенки, такие слова: вся страна голодает, вся страна последние жилы рвет, а ты, гражданин Туланов, саботируешь… И еще скажут: ты, Туланов, и ты, Вишняков, оченно умело маскировали свое подлинное лицо, с контрреволюционным выражением… За что и приговаривает вас революционный скорый суд к высшей мере пресечения… Устраивает тебя, Федор Михайлович, такая картинка? Нет. И меня, Туланов, никак не устраивает теплое место у той стенки. Давай кумекать, Федор. Что нам с тобой остается? Либо — бежать в берлогу к медведю, либо… самим хлеб доставать. Иначе — все. Край. Осознаешь?

— Осознаю, — кивнул Федор, который к тому времени действительно много чего понял и осознал.

— Ну, тогда собирайся, делать нечего. Тебе и придется ехать в Чердынь за хлебом. Пока не опередили нас более скорые на ногу… Кроме тебя — некому. Деньги с собой надо брать большие, а кому нынче доверить большие деньги? Только тебе, Федор. Собирайся. Я предварительно говорил тут… с товарищами, и вот чего они присоветовали, Федор Михалыч: доберешься до Усть-нема и возьмешь себе помощником Григория Ивановича Паршукова, помнишь его? Вот и хорошо, он там заведует лесным районом, должен ты его помнить. Паршуков знает туда дорогу и округу вокруг Чердыни знает. Будет тебе полезным. Ну и все-таки двое… повеселей, вдвоем-то, в чужих местах. Понял, Федор Михайлович? Давай, друг, бери деньги и двигай. И без хлеба не возвращайся. На том хлебе, Федя, наши с тобой головы держатся, это ты не забудь… Я на тебя в надежде, Федор, в большо-ой надежде…

Федор подумал только, что Ульяна, поди, уже родила, а он даже понятия не имеет — сына ли, дочь… Подумал еще: деваться действительно некуда. Сам же, когда сколачивал лесные артели, обещал мужикам поддержку хлебом. Он не просто так обещал, заманивая людей на тяжкую лесную работу. Обещал потому, что и ему — обещали: поддержат артели харчами. А теперь вот выходит, он, Федор Туланов, бывший балтийский матрос, верхнеижемский охотник, самое пустое ботало на всей коми земле. Вырастет сын (или дочка?), а ему (или все-таки — ей?) скажут люди: Туланов? Это что за Туланов? не с Верхней ли Ижмы? Который людей обманывал в девятнадцатом годе?..

Волна стыда окатывала его банным жаром, стоило только представить такое, пусть и в далеком, неясном пока будущем. Федор хорошо понимал, что со временем забудут люди, как дело было, почему было именно так, а не инако. Но крепко запомнят имя обманщика… А как тебя обманщиком сделали — кому до этого будет забота?

— Когда ехать? — только и спросил у Вишнякова. — Хоть завтра. Получишь в казначействе деньги — и в путь. Мандат я вам заготовил уже, вместе с Паршуковым, один на двоих.

Из скрипучего железного ящика Вишняков вытащил бумагу по всей форме: «Предъявитель сего пом. зав. Усть-Сысольским лесозаготовительным округом товарищ Туланов Федор Михайлович с товарищем Паршуковым Григорием Ивановичем направлены в Чердынский уезд и уполномочены закупить зерно для нужд трудовых лесозаготовительных артелей Усть-Сысольского уезда.