— Да, ты прав, но родственники отца, проживающие в Израиле написали ему, что там не так уж и плохо.

— Не так уж плохо? А раз так, то надо ехать? Оставить дом, город, в котором ты родился, друзей, с которыми делил хлеб и соль, радость и горе? — чуть не в крик огрызнулся Вова.

И вдруг, Иосиф, не выдержав, расплакался. Он, зажав лицо ладонями, зарыдал в голос. Вова, округлив глаза, уставился на Иосифа. А Рафик, обняв Иосифа резко произнес:

— Ты что, не видишь, что он сам не свой? Не видишь в каком он состоянии? Что ты на него давишь?

А затем обратился к Иосифу:

— Ну хорошо, Йося успокойся, ты же знаешь Вову.

Иосиф, все еще всхлипывая, вытер слезы рукой и тоже обнял Рафика.

— Ну что ты, я же не на кого не обижаюсь. Просто все так навалилось, ну я и не выдержал.

Затем, после минутного молчания, продолжил:

— Честное слово, я тоже не ожидал, что все так скоро и круто повернется. И мне обидно, что я здесь все теряю, иду в неизвестность, а она всегда страшна.

— Ну что вы все в самом деле, на похоронах что ли? Совсем раскисли, — весело произнес Армен, стараясь взбодрить друзей.

— А это хуже похорон, — не унимался Вова, — на похоронах мертвого хоронят, а здесь мы живого хороним, по крайней мере для нас.

— Ну замолчишь ты в конце концов или нет, — прервал Вову Армен.

— Да что вы ребята, первый день друг друга знаем? Слава Богу четырнадцать лет уже. Все что делается, то делается к лучшему. Иосиф уезжает, там у него новая жизнь начнется. Это интересно. Все новое, неизвестное, начиная с нового языка, кончая новыми людьми. Единственно, что я жалею, мы не сможем общаться из-за железной занавеси, — философски подытожил Армен.

— Какой занавеси? — переспросил Вова.

— Железной. Голос Америки и Би-Би-Си надо слушать, — гордо добавил Армен.

— Ну и придумают там всякую ерунду, — недоверчиво произнес Вова.

— Вова у нас идейный и не слушает вражеские голоса, — с усмешкой отметил Рафик.

— Да ладно вам, чего вам не хватает. А все туда за границу смотрите. С жиру беситесь, — буркнул Вова.

— Ну да, сколько волка не корми, а он все в лес смотрит, — ухмыльнулся Армен и моргнул Рафику.

— Да ну вас, — в сердцах воскликнул Вова и обиженно отвернулся.

— Ребята, ребята давайте успокоимся. Осталось всего несколько дней. Надо их провести так, чтобы мы их надолго запомнили. Ведь кто знает, когда еще встретимся, — сказал Армен.

Родителям Иосифа, Марику и Миле, нужно было проделать массу организационных дел: получать всякие справки, оформлять сдачу квартиры и вносить деньги за ее будущий ремонт, получать визы, получать билеты, что-то продавать и паковаться, паковаться, паковаться. Они уезжали, оставив позади их жизнь, страну, которую считали своей. Они оставляли свою профессиональную жизнь, в которой было много счастливых дней. Они оставляли родных и могилы своих родителей. Они оставляли друзей, которых приобрели за годы учебы и работы. Они оставляли любимые вещи и книги. Они уезжали не зная, что их ждет впереди. Они уезжали в неизвестность.

Последняя неделя пролетела как один миг и семья Иосифа уехала.

С тех пор, он никогда и ничего о своих друзьях не слышал.

А потом были Вена, Рим и Нью-Йорк. Они попали в другой мир.

Как и все советские евреи, которые иммигрировали в Израиль в то время, а шел тысяча девятьсот восемьдесят первый год, вначале Иосиф и его родители прибыли в Вену. В аэропорту их встретил представитель Израиля, который объявил что они могут вылететь в Израиль уже на следующий день. Но Марик объяснил представителю, что они отказываются ехать в Израиль, сославшись на то, что у них есть родственники в Соединенных Штатах и они будут ждать от них разрешения на въезд в страну. Затем их посадил в миниавтобус. Проехав по территории аэропорта, они въехали в парк. По аллеям с двух сторон проезжей части кто-то бежал трусцой, кто-то ехал на велосипеде, а некоторые в костюмах старинного покроя катались верхом на лошадях. Рядом с автобусом процокала копытами лошадка, запряженная в коляску. В ней сидела, обнявшись, влюбленная парочка. По полянам и газонам носились дети, на вычурных скамейках сидели их мамы, или няни, или гувернантки. Парк кончился и автобус поехал по красивым и чистым улицам, по которым, не спеша и не толкаясь, шла непривычно нарядная и оживленная толпа. Родители Иосифа, никогда не бывавшие за границей, сидели зачарованные и не отрываясь смотрели в окно. Ехали довольно долго. Наконец, их привезли в гостиницу, точнее в пансионат «Коркиус» на улице Хаакен гассе.

Их комната была на втором этаже. Большая, с тремя кроватями, ванной, холодильником, газовой плитой, кастрюлями и сковородками, скатертями, посудой и столовыми приборами. Оглядевшись вокруг, Мила воскликнула: «Спасибо Господу Богу, что он разрешил нам уехать! Спасибо Леониду Ильичу Брежневу, что он не противился решению отпустить желающих уехать евреев!» Здесь им предстояло оставаться несколько дней. На следующий день они решили погулять по городу. Дело было вечером и многие магазины уже были закрыты. Созерцание витрин вгоняло родителей Иосифа в полушоковое состояние. Возвратились в пансионат поздно. На утро они встали рано, оделись легко — по погоде, и поехали на рынок. Площадь перед входом была сплошь заставлена цветами. Войдя в крытый рынок, родители Иосифа, Марик и Мила, в удивлении застыли. Казалось бы, они, привыкшие к щедрой роскоши азербайджанских базаров, не должны были поразиться, но подобного даже они никогда не видели. Пренебрегая временем года, на прилавках алели корзинки с клубникой, малиной, вишнями. Рядом свисали грозди с затуманенными виноградинами, высились горы бананов, апельсинов, грейпфрутов. Горделиво выпустив кверху свои, собранные в пучок, твердые зеленые листья, стояли, как напоказ, оранжево-желтые ананасы. В овощных рядах лежали груды зелени. Создавая причудливые композиции, соседствовали помидоры, огурцы, баклажаны, листья салатов, свежие грибы. Некоторое время они стояли в изумлении наблюдая такое круглогодичное изобилие. Но самое большое потрясение испытал Марик в мясном ряду. Он увидел лежащее, висящее мясо всех видов и всех сортов, с костями и без, вычищенное и выскобленное, разложенных ощипанных и вычищенных кур, уток, гусей. Марик остановился и несколько минут, не произнося ни слова, смотрел на красно-розовое изобилие, казавшееся нереальным, спустившимся на рыночные прилавки с натюрмортов художников.

Выйдя из рынка они поспешили обратно, так как приближалось их время посетить ХИАС — еврейскую организацию, помогающую эмигрировать советским евреям. Там их встретили приветливо, будто давно ждали. Поговорили, заполнили документы и сказали, что через день они должны выехать в Рим. Им снова выдали конверты с деньгами и они отправились в гостиницу. Следующий день был у них последний в Вене и они решили пойти и посмотреть кафедральный собор Святого Стефана — покровителя Вены, который находился в старой части города. Это был сияющий золотистыми красками собор, башни которого тянулись к небу, покатая крыша была выложена золотой черепицей. В архитектурных деталях барокко соединялось со стрелообразной готикой и от этого смешения стилей собор казался жизнерадостным и легким. Они вошли в собор. Красота его поразила их своей роскошью — не кричащей, а благородной, сохраняющей достоинство. Долго любоваться каждой картиной, скульптурой, убранством нефов, алтарем они не могли из-за недостатка времени, но по лестнице в Кафедральной башне все же поднялись наверх, преодолев триста сорок три ступени, и перед ними открылся незабываемый вид на вечернюю Вену, сверкающую огнями всех мыслимых цветов, будто в городе иллюминация. Вот такой запомнился им красавец город Вена. А утром они собрались, погрузились в миниавтобус и поехали на вокзал.

Представитель ХИАСа встречал отъезжавших на перроне и вручал билеты. Все расходились по вагонам. Поезд вез их по железной дороге, проложенной в Альпах. Находившиеся в вагоне иммигранты столпились в коридоре у окон и, опустив рамы, не отрывали глаз от раскинувшихся внизу альпийских деревень, изумительных пейзажей. Воздух стоял упоительный — свежий, но не холодный.