И вот очутились ранним зябким утром на тупиковой станции не обозначенной нигде не картах и среди некоторой суматохи к обеденному времени разгрузились под настолько палящим солнцем, что приходилось надевать рукавицы, чтобы не получить ожогов от раскалённого металла доставленной в эту степь грозной техники.

Далее ехали уже своим ходом на тягачах и трейлерах до расположения своей точки, где в скором порядке расположились в палаточном лагере, как и должно в полевой обстановке.

К вечеру офицеры были несколько возбуждены и рассеяны, а солдаты, свободные от несения караульной службы, прячась от лишних взоров в палатках, потихоньку потягивали всё, что смогли прикупить или обменять на заграничные штучки в привокзальных буфетах.

Хорошо было. Весело. Самому случалось там быть. Степь большая, широкая…

Расположились лагерем, а законы казарменные: подъём, отбой, несение караульной службы, хотя, кого караулить, если на сотни километров ни одной души, лишь изредка нет-нет да и покажутся ниоткуда островерхие, как минареты, гигантские столбы, исходящие белым паром – испарения жидкого кислорода.

Баллистической ракете топливо нужно только на активной траектории полёта. С момента старта и до выхода на заданный угол, «изделие» работает, как управляемое физическое тело – активизируются рули и двигатель. От времени их работы и угла выхода в безвоздушное пространство, зависит дальность полёта в плоскости первого стабилизатора. В той же плоскости находится и цель – объект поражения.

По выходе ракеты в ближний космос она летит уже по заданной траектории без участия двигателей и рулей управления, как брошенный камень.

Вот для таких расчётов в ракетных подразделениях и служат вычислители.

Занятия по подготовке пуска ракет проводились в обычной брезентовой палатке, скрывавшей солдат от несносной жары заволжских степей, где просторы – пустыня, только без сыпучих песков и верблюжьих барханов, с травой, похожей на колючую проволоку.

К обеденному перерыву голова раскалывалась от оглушительного солнца, а всё тело исходило солью и потом сквозь широко раскрытые поры.

Тем не менее, все три батареи были готовы к учебным пускам.

Расчёты проверялись по методике лейтенанта Миролюбова, штатского инженера, случайно оказавшегося в нужное время в нужном месте.

И вот, после нервного напряжения всего дивизиона, фантастической ночью прямо в мириады звёзд, косматясь ослепительным огненным шлейфом, ракеты ушли, оставляя чудовищный, громоподобный гул, от которого ещё долго в восторге дрожали земля и стоящие на ней люди.

Проверяющие отметили высокую точность попадания болванок имитирующих боевые заряды в обозначенное на карте место.

Лейтенанта отметили высоким назначением в НИИ на полковничью должность заведующего лабораторией, вычислителям объявили по окончанию занятий на полигоне отпуск на родину, а пока группу расформировали, передали в хозвзвод под неусыпное и бдительное око старшины с незабываемой кличкой «Чапай».

Дело в том, что дивизион на полигоне должны сменить братья по классу – чехи, которым под строжайшим секретом были командованием Союза переданы несколько ракет для защиты соцлагеря.

Чехи – не русские. Жару переносить ну никак не могут.

Поэтому солдаты отстрелявшего дивизиона должны были в каменистой, твёрдой, как цементная кладка почве, вырыть, вернее, выскрести блиндажи для воинского расположения братьев.

Хозвзвод был назначен на этой «стройке» ведущим.

Солдатам раздали обоюдорогие кирки, лопаты, ломы для непонятливых и кувалды для очень уж выносливых и плечистых.

Вычислителям тоже не повезло. Им-то как раз и достались круглые стальные ломы, переименованные в «карандаши», как и положено вычислителям.

Работа требовала усилий неимоверных.

Выцарапывая по миллиметру окаменевший суглинок, Кирилл представлял свою, теперь такую далёкую гражданскую жизнь, которая, как этот суглинок, была неподатливой и жёсткой.

Надо было по миллиметру осваивать своё жизненное пространство, врубаться в чёрствый быт рабочего общежития, искать устойчивую точку опоры в лице своей бригады, в дружеском, хотя и не всегда праведном плече своего приятеля Николая Яблочкина. И это ему удавалось, правда, иногда и не без потерь своих, пока ещё не устоявшихся жизненных принципов.

Здесь, в числе сослуживцев, а в группе вычислителей было всего шесть человек, рядовой Назаров ничем не выделялся. Особой дружбы ни с кем не заводил, да и вообще считал службу в армии тягчайшей обузой для своего вольнолюбия.

Но если бы не служба, неизвестно куда увела бы кочковатая, кривая дорожка Кирилла. Суровые руки военной дисциплины выжали из него гнусные остатки гражданской маргинальной вольности. Дисциплина ломала, корёжила его характер, заставляла повиноваться не всегда справедливым командирам.

Один только лейтенант Миролюбов, знаток математики и баллистики, не вызывал в нём раздражения, а только лёгкую зависть к его знаниям и к его умению находить единственные правильные решения в уравнениях со многими неизвестными.

Вот тогда, общаясь с лейтенантом, почти его ровесником, Кирилл впервые почувствовал свою никчемность в жизни, свою наглую ничем не подкреплённую самоуверенность невежды.

Школьные знания быстро забываются, и лейтенант каждый день, хотя и неназойливо, но напоминал об этом.

Теперь, после убытия лейтенанта в довольно серьёзный исследовательский институт, Кирилл, как никто из группы сожалел, что рядом нет человека, на кого можно равняться. Сожалел и о том, как однажды подвёл своего лейтенанта перед командиром части и теперь, долбя неподатливую, как и он сам, землю горько раскаивался в этом.

А дело было так: Назаров тогда стоял в карауле по охране имущества своего дивизиона.

В безлюдном, удалённом на сотни километров месте охрана склада, наверное, была излишней. Кому придёт в голову интересоваться всякой рухлядью собранной здесь только на короткое время учебной командировки хоть и секретного, но рядового для ракетного полигона подразделения?

Врага поимеют и без Назарова ещё в дальнем к нему приближении. Охрана внешних границ настолько строгая, что только в больную голову придёт мысль поинтересоваться делами советских ракетчиков.

Вещевой склад был опутан пружинистой коварной спиралью Бруно, которая цепкими короткими лезвиями намертво врезается в тело и рвёт живое мясо при любой попытке освободиться – надёжный капкан для любого проникновения.

От зноя некуда деться – ни кустика, ни ветёлки. Одна низкорослая жухлая полынь, да верблюжья колючка, как та спираль, под тяжёлыми яловыми, подбитыми железом сапогами, в которых ноги, спеленатые портянками, сопрели от пота.

Назаров, сменив своего напарника, как только разводящий сержант показал спину, сразу же присел на один из ящиков, громоздящихся рядом, закурил и тупо – надо сказать, что жара убивает всякие мысли – уставился в красный пожарный щит, сооружённый здесь по требованию безопасности.

Кстати, сидеть и курить при исполнении обязанностей часового воинский Устав строго запрещает. Но кто не грешен? И какой солдат не нарушал Устава?

Тлеет в пальцах едкая моршанская махорка, синий дым лёгким кружевом поднимается в кипящий жаром воздух. Тихо. Только нет-нет да мельком проскочит серая ящерка или медленно, словно нехотя, протечёт песчаная струйка.

Местные змеи здесь непуганые, ленивые. Куда им спешить, когда пища рядом? Ящериц и всякой стрекочущей и молчаливой живности уйма. Хапнул и лежи, грей кровь на солнце, качай себе в безотказные шприцы яд.

«Вот тварь, какая!» – Кирилл вытащил штык-нож и резким взмахом перерубил серую струйку надвое.

Покатились в серебро полыни извивчивые пружинистые кольца.

Вытер о голенище нож и снова спрятал в ножны.

Жарко.

Как оса, зудит возле виска зной, пот разъедает кожу возле тугого воротничка гимнастёрки. Расстегнул две верхние пуговицы. Одна мечта – попить водички. Отстегнул от пояса фляжку. Винтовая крышка горячая. Плещется внутри, в спёртом, ограниченном пространстве, попорченная бактерицидной таблеткой, водица.