Квартира ему стоила всего-навсего хорошей попойки в ресторане, что вообще не считается за взятку.

Назаров ещё в ранней молодости, кочуя по рабочим общежитиям и дешёвым гостиницам, привык непритязательно смотреть на предметы, которые в нормальных условиях составляли домашний уют и были крайне необходимы в семейной жизни, но холостяку от них одно лишь неудобство.

Наверное, поэтому его квартира всего в одну комнату казалась такой пустынной и огромной.

Из всей мебели настоящее уважение вызывал только диван красного дерева, сработанный ещё «рабами Рима». Ну, если не Рима, то русским мастеровым позапрошлого века, хитроумным столяром-краснодеревщиком, законопатившим свой талант в мореный дуб.

Как ни крути, а тот мастер, пожив на белом свете и выпив не одно ведро водки, ушёл и увёл свой талант, и земной шар ему теперь стал несокрушимым мавзолеем, из которого его уже никто и никогда не вынесет. Добрая память ему!

Диван – это лежбище с высокой, украшенной резным виноградом, спинкой. В спинке светлым озерцом поблескивало овальное зеркальце. Резные львы на подлокотниках в сладкой зевоте ощеряли крупные зубы. Пухлая кожаная обивка была настолько прочна, что на ней, кажется, можно было, не только «заниматься любовью», но и пилить дрова.

Кроме всего прочего у дивана было ещё одно существенное преимущество – он во всех ситуациях невозмутимо молчал.

Этот музейный экспонат Назаров случайно приобрёл за бесценок в комиссионном магазине, куда попал деревянный динозавр, уступив место заморской тахте, кругом опоролоненной и вялой.

Это всё равно, как сменять русскую бабу на ихнюю мамзель.

Кроме этого дредноута, в комнате стояла маленькая тумбочка с дорожным портативным телевизором на ней, в углу журнальный столик с кипой газет и два небольших овальных креслица. На полу стопками лежали груды книг умных и разных, которых теперь уже не читают, да и вряд ли когда будут читать замороченные пастухи золотых тельцов и их подпаски.

Было видно, что и хозяин сегодня редко пользовался их мудростью. Она, эта мудрость, с возрастом разъедает душу, увеличивая печаль. В самой мудрой книге человечества об этом всё сказано Экклезиастом.

Когда-то книги для Назарова были предметом гордости и самоуважения, как верные товарищи, чьё плечо всегда рядом. А теперь он предал их, тоже замороченный великими экспериментами авантюрных экспериментаторов.

Скудная обстановка, куда привёл Кирилл Галину, вызвала в ней оторопь и раздражение.

– Это всё, что ты мне можешь предложить?

– Зачем же так, Галя, моё сердце для тебя открыто, живи там, а это – он обвёл комнату рукой, – только видимость одна. – Он, смахнув на пол газеты, поставил коньяк на столик. – Давай справим твоё новоселье в моём просторном сердце, Галя!

Рюмок у него, разумеется, не было.

Пить всё больше приходилось на стороне. В одиночку заниматься делом, требующим определённого ритуала, он считал омерзительным, – это всё равно, что тешить себя мастурбацией под стёганым одеялом.

Так что один на один он с водкой не дружил, а для пива годилась и пара общепитовских гранёных стаканов, которые, использовались и под пепельницу.

Кирилл прошёл на кухню. Вытряхнув всякий мусор и обсосанные, вонючие окурки, он прополоскал стаканы, достал из холодильника сыр, нарезал тоненькими ломтиками, немного подумав, поставил на плитку чайник и вошёл в комнату, держа в руках разделочную доску с «ужином».

Его ничуть не смущал весь этот антураж.

Девицам, которых он приводил к себе, требовалось совсем другое, и спартанский быт хозяина их вовсе не интересовал, поэтому Кирилл считал вовсе не обязательным всякие приманчивые штучки – шоколад, духи, музыка, хрусталь и другая дребедень.

При желании, он всё это, включая и мягкую мебель, которая сама зазывает опрокинуться на спину, мог бы иметь без усилий. Деньги у него когда-то водились.

Инженер Назаров, прораб ответственных монтажных работ, имел высокую зарплату, плюс премиальные за досрочный ввод объекта, за выполнение плана, за высотные работы и другие не регулярные, но достаточно частые выплаты.

Привыкший ещё со времён своей незабвенной молодости относиться ко всяческому уюту, как к необязательному в жизни, он и не стремился загромождать свою квартиру мещанским атрибутом. Поэтому его сегодняшнее существование мало чем отличалось от той далёкой и весёлой жизни, когда, как говорил певец революции – «кроме свежевымытой рубашки, мне ничего не надо».

Галина, тем временем выскользнув из туалета, охорашивалась перед зеркалом скорее по привычке, чем из желания понравиться партнёру. Ещё со школьных лет, ей всегда нравился такой упрощённый подход к общему действу, минуя отпущенные природой занятия, промежуточные условности – капризное жеманство, якобы застигнутой врасплох женщины, мимикрия, камуфляж желания.

Блажен, кто верует!

– Да у тебя тут особенно не разгуляешься! – она взяла из рук Кирилл разделочную доску со скудной пищей, поставила на столик и отвалилась в кресле с иронической усмешкой. Выпитый с вечера на равных с Кириллом алкоголь, испаряясь, теперь делал её ленивой и флегматичной – состояние, которое хорошо известно сколь-нибудь пьющему человеку.

– Ах, маманя, ты маманя! Ты сама повадила – приду поздно, приду рано – по головке гладила! – дурашливо пропел хозяин, откупоривая плоскую бутылку коньяка.

Быть уверенным в том, что напиток настоящий – никак нельзя. В тамбовских закусочных частенько торгуют контрафактом для лохов. Но, судя по фирменной пробке, коньяк мог быть и настоящим.

Кирилл плеснул в стаканы чуть более, чем на палец, и посмотрел на Галину, которая, судя по глазам, мужественно боролась с обуявшей её дремотой. Никакого полового рефлекса!

– Всё, всё, всё! Баиньки, Галя, баиньки! Давай – на сон грядущий, и – в постельку! – он протянул стакан разомлевшей от жары и неуёмных желаний девице.

Та молча выпила содержимое одним глотком и потянулась всем телом так, что одна грудь её выпросталась из-за отворота платья, дразня тёмным соском в розовом ореоле.

– Может у тебя и простынка найдётся? – проговорила она, спокойно заправляя грудь обратно, как будто только что покормила ребёнка.

Безмятежный сон никак не входил в планы Назарова, и Кирилл, быстро застелив диван свежей простынёй, предложил своей подруге, выражая на лице огорчение, место на этом дредноуте:

– К вашим услугам, мадам! В здоровом теле – здоровый сон!

Галина встала, передёрнула на бёдрах коротенькое платьице и пошла в ванную.

Удручённый её партнёр в это время налил себе полстакана коньяку и в один заход выпил.

Делать любовь со спящей женщиной, это всё равно что танцевать балет «Лебединое озеро» в валенках.

Но он тут же пришёл в восторг, когда в прямоугольном дверном проёме ванной комнаты, словно в картинной раме, выросла русская Ню, придерживая скрещенными руками, как это обычно делают купальщицы перед заходом в холодную воду, объёмистые груди, не придавая никакого значения остальным частям тела.

Матовая кожа её не тронутого загаром крутого свода живота резко оттеняла короткую, но выразительную бровку поросли с искрящимися на свету бусинками влаги, словно непрокошенная строчка луговой травы в утренней росе.

В комнате стояла летняя духота, и Галина, не вытирая полотенцем влажное тело, улыбаясь, блаженствовала, совершенно обнажённая.

Кирилл для усиления впечатления, как бы защищаясь от ослепительного проблеска электросварки, театральным жестом оттолкнул это непостижимое видение:

– Галя, пожалей глаза бедного ребёнка! Они уже плавятся!

Обнажённая Маха с полотна Гойи на цыпочках пробежала по крашеному полу, и отряхнув от воды маленькие ступни ног, как это обычно делает домашняя кошка, попав в блюдце с молоком мягкой лапкой, наступила на маленький квадратный коврик возле дивана и, нагибаясь, потянулась за простынкой.

Выпущенные из рук груди, потаённые изгибы тела, сама поза были настолько впечатляющи, что будь на месте Кирилла кто-нибудь другой, Галине Петровне не пришлось бы сомневаться в своих чарах. Но он, зная женское тщеславие, прищурив глаза, как от яркого света, спокойно пошёл на кухню готовить кофе, где чайник уже давно яростно плевался на раскалённую плиту.