До глубины души оскорблённой девице ничего не оставалось, как опоясавшись простынёй, снова присесть за столик. От дремотного её состояния не осталась и следа: гнев застрял в горле, по лицу пошли красные пятна, в глазах затаилась растерянность, губы обидчиво кривились: «Импотент несчастный!»

С пластиковым подносом, как ни в чём не бывало, появился улыбающийся Кирилл. Расставил чашки. Не торопясь, разлил исходящий жёлтой пеной кофе, от которого сразу запахло, как от дорогой замши – заграницей, достатком, тихим уютом и маленькими взрослыми шалостями.

Назаров никогда не любил растворимый кофейный суррогат из-за его ненастоящности, кислого вкуса и дурной горечи. Другое дело – только что раскалённый на сухой чугунной сковородке, исключительно для этих целей используемой, зёрна, тут же, ещё горячие, смолотые на ручной кофемолке, делали ни с чем не сравнимый напиток, аромат и горьковатый вкус которого, потом, ещё долго обволакивает нёбо.

Сам процесс приготовления такого напитка, конечно, требовал свободного времени, но зато – каков результат!

Вот и сейчас Кирилл на время не поскупился, хотя оно ему жгло пятки.

Наполняя чашки, он как бы и вовсе не смотрел на роскошный, порозовевший от волнения или затаённой злости бюст с торчащими тёмными, как перезрелая вишня, сосками.

Если говорить правду, то груди у Галины Петровны, городского нотариуса, были по-девичьи крепкие, но не как у большинства девственниц или не рожавших женщин – репкой, а высокие, начинающиеся почти у самых ключиц, округлые, созданные природой исключительно для любовных утех, а не как пищевая фабрика для требовательных крикунов рода человеческого.

А этот, набившейся сегодня в любовники козёл и не замечает того, что виноград созрел и сам проситься в рот, тянет волынку, выхватывает щипчиками из глубокой вазы сахар-рафинад, чиркает зажигалкой, пробует зажечь сахар. Наконец сахар горит голубоватым спиртовым пламенем, тягучие темно-коричневые капли падают, шипя в кофе, взрываются и исчезают в нём. Движения раздражающе медлительны, взгляд весь на призрачное пламя, хоть бы раз посмотрел в её сторону, нет – всё чего-то колдует над чашкой. Гурман хренов!

Галина не выдерживает напряжения. Тянется к коньяку. Кончики пальцев подрагивают. Разливает по стаканам:

– Зябко тут!

Кирилл опускает недогоревший кусочек сахара в чашку и берёт стакан:

– А меня что-то в жар бросает! – Глаза совершенно трезвые, озорные, смеются. Поднимает стакан. – Выпьем? – медленно тянет коньяк. Неторопливо ставит стакан на столик и, наклонившись к Галине, медленно берёт губами, как спелую клубничку с веточки, сосок, и втягивает его, прижимая языком к нёбу, и так же медленно отпускает.

Напряжение молодой женщины взорвалось. Она, задыхаясь, запрокидывает голову, стискивая зубы, сползает с кресла. Тихо стонет:

– Ещё…

Он отодвигает столик, становиться на колени, подхватывает её влажноватые после душа ноги, притягивает к себе и окунается в уже обессилевшее тело. Через несколько мгновений она вяло отстраняет его рукой:

– Я больше не могу… Подожди…

Всё произошло настолько быстро, что кофе в чашках ещё не успел остыть и обжигал губы.

После сахарной жжёнки, кофе стал ещё более терпким, резким на вкус и отдающим горящим берёзовым угольком.

Теперь у Назарова терпения хватило только на половину чашки.

– Аа! – он подхватил Галину на руки, как будто перед ним была не заматеревшая в жизни женщина, а школьница, бедовая выпускница с тёмными оленьими глазами и детским безрассудством.

Он, теперь, как тот губошлёпый юнец, с восторгом нырнул лицом в прохладные, вроде как подталые, груди, зарылся в них, отпуская своё желание на волю.

Прочность старинного дивана была непоколебима, он всё так же был равнодушен к человеческим страстям, как и сто лет назад, недоумевая, – почему вдруг эти два человеческих существа с такой неистовой самоотдачей борются друг с другом, постанывая, как от зубной боли.

Только в деревянной душе его в тот миг очнулись давно умершие звуки: весёлое лепетанье утренних листьев, бархатный гул тяжёлого шмеля в чашечке раскрытого цветка, истекающего золотым мёдом, тихое поскрипывание веток в ливневую грозу, торопливое шуршанье небесных капель, омывающих свежестью иссушенную землю, тугое напряжение почек набухших клейким соком, в котором пульсирует жизнь…

Да мало ли что может очнуться в молчаливой душе дерева? Может голос не родившейся скрипки, чистый, как соловьиное пенье, когда-то разбудившее двух таких же человеческих существ, спящих в объятиях друг у друга далёкой теперь майской ночью.

Жизнь дерева была длинной и счастливой, и много чего могло теперь очнуться в его задубевшей душе под неумолчные всхлипы и стоны на прочной, незыблемой спине.

Галина теперь сама была похожа на вскопанное поле после длительной засухи – истомлённая земля уже ничего не может родить, только обморочно ждёт живительного дождя, хватая первые капли, и тут же осушая их. И, когда хлынет ливень, поле размягчается, расслабляются все связи, и земля только ловит горячими губами упругие и тугие, как струны, струи дождя.

Кирилл с удивлением и радостью ощущал эту её потребность, которая после каждого движения только увеличивалась, и, кажется, не было конца и края в пересохшей глубокой её долине перепаханной вдоль и поперёк.

«А он – ничего! Есть ещё порох в пороховницах, а ягоды в ягодицах! Надо, надо непременно закрепить пройденное!» – думала в коротких передышках, в минуты отлива Галина Петровна, девица тридцати лет, пока снова не погружалась в пенистую пучину прибоя.

И вот теперь, когда ушла последняя волна, открылось полное бесстыдство наготы, которое уже не воспринимается в эти минуты как что-то потаённое и запретное.

Галина, озорно улыбаясь, не могла просто так отпустить от себя такого понятливого в женском деле молодца и, чтобы понадёжнее привязать его к себе, пошла на крайнюю уловку: «Я его губами прибалую, а там посмотрим, какой он стойкий».

Она дотянулась до коньяка в стакане, плеснула его на ладонь и, как моют упавшее яблоко, провела несколько раз по бархатистой на ощупь, слегка подвянувшей, но не упавшей гордости Кирилла, хмельного и слегка утомлённого.

Накрывшись распущенными волосами, она лёгкими, сначала чуть уловимыми прикосновениями губ трогала эту бархатистость, подчиняя её своим прихотям.

И – всё началось сначала. И снова пела не родившаяся скрипка в том дереве, и снова переливались, как ртутные сверкающие шарики в горле у свадебного соловья звуки, заставляющие останавливать дыхание у всякой живой твари.

Природа не знает непристойности. И этим двоим, сошедшимися в случайном поединке, уже ничто не казалось безобразным и постыдным. Власть плоти, зов её неотвратим и беспощаден настолько, что всё живое не может не подчиниться ему.

Природа не ведает морали.

«О, чёрт, как они похожи друг на друга!» – проваливаясь в сон, внезапно сморивший его, разочаровано подумал Кирилл.

В чёрной глубине, куда стремилось его, такое податливое тело, кружила и липла надоедливая мошкара. А может, это вовсе и не мошкара была, а яркие бабочки взлетали и садились на потную кожу, шурша сухими крыльями и досаждая ему.

Кирилл лениво пытался отогнать их, но руки не слушались его, сон уже накрыл их тяжёлым одеялом.

Теперь губы Галины безнадёжно порхали по его телу. Кирилл уже не чувствовал ничего, и крепко спал, как после тяжёлой физической работы, спокойный и счастливый, каким можно быть только во сне.

Галина, убедившись в отсутствии обратной связи, оставила партнёра в покое, допила из стеклянной фляжки коньяк, с наслаждением выкурила сигарету, приняла тёплый душ и тоже уснула рядом умиротворённая.

Старые холостяки: как мужчины, так и женщины, имеют много общего, а в основе всего лежит банальный эгоизм, нежелание обременять свою жизнь обязанностями.

Вольному – воля!

Вот и на этот раз: встали, встряхнулись, не отводя глаз, посмотрели друг на друга – кто в туалет, кто в ванную, потом, наоборот. Покурили. Попили кофе. Посмеялись. Покурили ещё раз, и разбежались по сторонам – кому – направо, кому – налево.