И упорно тащу Тана к вертолёту. Он прыгает на одной ноге и боится наступить на другую.

Тат несётся впереди всех и застывает у лесенки машины.

— Лезь вверх! — кричу я ему вдогонку. — Быстрей!

Тат влетает в распахнутую дверку вертолёта и сразу выглядывает оттуда. Вслед за ним карабкаются Тата и Тати.

А мать их явно медлит. Она не хочет подниматься неведомо куда раньше мужа.

— Попроси жену подталкивать тебя сзади, — говорю я Тану. — А я потащу спереди.

Он выкрикивает несколько слов жене, и мы выстраиваемся по лесенке в цепочку: я вверху, он в середине, Тани — за ним. Копьё и стрелы мешает ей, и я снова прощу Тана:

— Прикажи жене отдать копьё и стрелы Тату! Быстрей! Быстрей!

Он опять выкрикивает несколько слов, и Тани послушно протягивает вверх копьё и пучок стрел. Тат хватает их и исчезает в машине.

Теперь, наконец, руки Тани свободны, и она упирает их в зад мужа, подталкивая его по лесенке. А я тащу его сверху за плечи.

— Быстрей! — тороплю я. — Пока боги не передумали!

Главное — не дать им опомниться и испугаться, не позволить задуматься.

В вертолёте я усаживаю четырёх пассажиров на боковые сиденья, а Тату командую:

— Садись сюда! Быстро!

И показываю на пол, по которому протянулось копьё.

Пока пассажиры не опомнились, я накидываю каждому через плечо страховочные ремни. Исключая, понятно, Тата…

— Не двигайтесь! — прощу я мужчин, поскольку женщины все равно ничего не понимают. Мыслеприёмников на них нет. — Сейчас боги поднимут нас в небо.

И включаю мотор.

Через три минуты озеро среди холмов оказывается у нас под ногами, и плавно уходит влево. В зеркале над штурвалом я вижу потрясённые серые глаза пассажиров. Чтобы хоть как-то успокоить их, нажимаю на маге клавишу обратной перемотки, а затем снова включаю успокаивающие шопеновские вальсы. И уже через несколько минут вижу в зеркале оттаивающие глаза первых людей племени ори, которых судьба подняла в небо. А они видят, что висят над землёй, что плывут под ногами леса, и это не мешает оставаться живыми.

Вертолёт идёт низко и небыстро. Машина почти перегружена: трое взрослых и трое детей. Хорошо, что ни одного контейнера не оказалось в салоне. А то пришлось бы оставлять его на озере.

Сажаю я вертолёт на просеку, прорубленную метеоритом. Люди внизу, под ногами, в ужасе разбегаются по кустам. Однако Тан успевает узнать своих.

— Ори! — кричит он. — Это ори!

В голосе его радость.

Когда останавливается винт, я выключаю музыку, поворачиваюсь на пилотском кресле к пассажирам, отстёгиваю ремни и прощу:

— Сидите! Пока сидите! Ещё немножко!

И ладонями показываю: сидите!

Они послушно сидят. Только Тат нетерпеливо ёрзает.

Из кармана я вынимаю перочинный нож с колечком и шнурком, раскрываю его и закрываю дважды и вешаю на шею Тату. Потом повторяю то же самое и вешаю нож на шею Тану, затем обещаю:

— Когда выйдете из моей хижины, я дам вам орудия, чтобы валить деревья и копать землю. Они прочнее камня. Вы сможете делать это лучше, быстрее всех в племени. Только не убегайте! Убежите — ничего не получите.

— Ты останешься с нами? — спрашивает Тат.

— Нет. Улечу. Так же — по небу. Жить вы будете без меня. Но я буду навещать вас. Буду помогать вам.

Я распахиваю дверцу, и Тат вылетает из неё первый. Просто спрыгивает на траву. За ним так же прыгает Тата. А я передаю им копьё, стрелы, сумку, ведро с банками… Тати спускается по лесенке как маленькая обезьянка. За нею спускается Тани и снизу помогает мне снять с машины Тана. Он плюхается на траву, вытягивает больную ногу и тяжело дышит.

Теперь можно сбросить под лесенку пилу, каёлку, молоток, лопатку, стопку вёдер. И вслед спуститься самому.

— Смотри, Тан! — прошу я. — Смотри, Тат!

Я втыкаю лопату в землю, надавливаю пяткой, выбрасываю вверх ком земли. Потом показываю работу каёлкой, разбиваю молотком первый попавшийся камень, спиливаю ножовкой тонкое деревце.

— Иди сюда, Тат! — прошу я.

Он подходит, и я показываю на другом деревце, как делать надрезы, чтобы дерево не упало на тебя самого.

Конечно, хорошо бы показать это не ребёнку и не в таком бешеном темпе. Но Тан сидит, и ему больно, женщинам показывать бесполезно, а остальные ори прячутся по кустам. Хорошо хоть не стреляют. Семья Тана надёжно защищает меня от стрел. Любые дикари понимают, что, если я привёз к ним отставшую семью, значит, не опасен и не желаю им зла.

— Попробуй, Тат! — предлагаю я и протягиваю ему ножовку. — Давай свалим это деревце!

Он неловко пытается пилить, ножовка ёрзает в пальцах, и я покрываю его кулачок своей ладонью. Мы вместе спиливаем одно деревце, затем он сам спиливает следующее. И в восторге прыгает возле пенька и вопит что-то нечленораздельное.

Что ж… Остаётся раздать им ещё по банке тушёнки, по бутылке тайпы и оставить на попечение родного племени. Теперь, надеюсь, они не пропадут. В местных племенах не принято отнимать чужую собственность, и со своими инструментами семья Тана наверняка получит и готовый шалаш и добрый кусок мяса.

— Сохраните эти дуги, — прошу я мужчин и показываю на свой мыслеприёмник. — Когда приду к вам, мы сможем снова говорить. Отдайте дуги Тани. Женщины сохраняют вещи лучше нас.

Так я и покидаю их — с открытыми консервными банками, из коих торчат ложки, с открытой бутылкой у каждого члена семьи. Машина «свечкой» уходит над просекой вверх, они остаются внизу, окружённые спрятавшимися по кустам соплеменниками, и, наверное, уже сегодня в ночной мгле всё случившееся станет казаться им сплошной сказкой — стремительной и невероятной.

Лишь зримые и осязаемые следы этой сказки останутся и будут помогать жить.

А мне возвращаться к копушкам в холмах уже поздно. До темноты ничего не успеть. Снова геология отодвигается. И никуда не денешься: человеческие судьбы важнее.

Они вообще важнее всего на свете. И если кто-то не понимает этого, значит, он не человек.

Даже если случайно, по какой-то нелепой ошибке природы, оказался в человеческом облике…

Вечером я успеваю доложить о случившемся сегодня Омару Кемалю и передать запрос для астрономов — о давнем метеорите на Западном материке — и для геофизиков — о землетрясении на юге материка три разлива назад.

Думал ли я в ту пору, отвозя на Центральный материк первые анализы крови из местных племён, что буду потом вспоминать короткие дни разлива, прошедшие в Нефти с Розитой, как совершенно неповторимые, как самые сладкие в жизни?

В общем-то, жизнь наша тут сплошь детерминирована. Если пользоваться классической формулой Гегеля: «Свобода — это осознанная необходимость», — то мы абсолютно свободны. Железную необходимость своих действий мы понимаем отчётливо. Вырваться из её неумолимых тисков просто некуда. И поэтому можно двигаться быстро. На нашей шее не виснет армада недоумков, которые обычно шарахаются то вправо, то влево, то вбок, то назад. Нет надобности преодолевать их муторное сопротивление и терять время на разжёвывание очевидных истин. Это, можно сказать, удача! Но и на спокойные размышления для себя самого о том, «почему?» и «ради чего?», «кто виноват?» и «что делать?» — времени тоже не остаётся. Может, оно и к лучшему? А то Бог знает, до чего додумались бы…

Не зря тут нет философов. Не пришло ещё их время на этой планете.

Но всё же мелькают и в этой сплошной беспросветной детерминированности редкие и блистательные счастливые случайности, которые не предусмотрены общим движением вперёд.

Несмотря на свою краткость, они способны украсить целую жизнь. И когда понимаешь, что не на всякую жизнь такое выпадает, становится легче. Не совсем уж ты, вроде, обездоленный… Не хуже других. На Земле ведь, по сути, то же самое! Не на всякую жизнь и там выпадает даже краткий миг безумной яркой любви. Кому-то она может не достаться совсем. Ни разу! А на целую жизнь не достаётся вообще никому.