В театре у Рэчел не было отдельной уборной, но там между актерами обоих полов существовало закулисное чувство братства, которое помогало ей держаться безо всякого смущения. Но сейчас сознание того, что этот мужчина стоял у ее постели и видел ее спящей, почти обнаженной, заставляло ее щеки гореть от стыда. Те крошечные кружевные лоскутки, которые на ней были, ничего не могли от него скрыть.

— По крайней мере, спасибо и на этом, — сказала она дрогнувшим голосом. — А теперь я попрошу вас, как я уже говорила вам вначале, убраться вон из моей комнаты.

Он точно остолбенел, и Рэчел почувствовала, что сильно задела его. В ней запела радость. Такой неотразимый, незаменимый сеньор де Мендоса, и вдруг его отвергли. Кажется, ему это совсем не понравилось. Ну что ж, Подглядывающий Том это заслужил.

Он медленно поднялся, и в каждой мускулистой части его тела таилась угроза. Она приказала ему убираться, но сейчас ей самой хотелось убежать. В его взгляде угадывалось нечто большее, чем просто слегка задетая гордость, и ей не особенно хотелось вникать, что это такое.

Рука его крепко взяла ее за плечо, пальцы вонзились в нежное тело, и она с трудом сдержала крик боли.

— Кого ты наняла? — спросил он тихо, но отчетливо. — Отвечай, черт тебя возьми!

— Пусти меня, — проговорила она сквозь зубы. — Ты делаешь мне больно!

— Я сделаю тебе еще больнее, — сказал он тем же угрожающим тоном. — Скажи мне, кого ты наняла отвезти тебя в Диабло.

— Я ничего не скажу, — воскликнула Рэчел. У нее на коже очень легко появлялись синяки, и мысль о том, что следующие несколько дней она проведет с отметиной его пальцев на руке, была ей отвратительна. — Вероятно, ты желаешь продемонстрировать свою мужественность, но на меня это не произвело впечатления. Я не реагирую на запугивания.

— На что же ты тогда реагируешь? — спросил он вполголоса. — На это?

Сильная рука дернула ее вперед. Она споткнулась и упала на его теплое и твердое тело. Она хотела отпрянуть, но потеряла равновесие, и его ладони крепко сомкнулись у нее на спине, как ловушка, а его рот стал орудием возмездия. Никто еще в ее жизни не осмелился так поцеловать ее; она сопротивлялась, как дикая кошка, колотила его кулаками по груди, а когда это не помогло, вонзила ему в лицо ногти.

Она слышала, как он выругался, и понадеялась, что расцарапала его до крови, но все-таки он ее не выпустил. Вместо этого поцелуй становился глубже, заставляя ее губы раскрыться, хотя она изо всех сил старалась стиснуть их.

Его рот служил ее унижению, но бороться с ним значило унижать себя. Будет лучше, — сказала она себе, — если она просто перенесет пассивно отвратительную интимность его объятий. Ему скоро надоест целовать статую.

Но одно дело решить быть пассивной в его руках и совершенно другое — выполнить это решение. Как будто угадав ее намерения, он стал гораздо нежнее. Одна его рука двинулась сзади к ее шее, осторожно и чувственно гладя ее, и она вдруг с дрожью и возбуждением почувствовала, как другая оставила ее талию и заскользила неотвратимо вверх, чтобы лечь на ее грудь. Рот его двигался нежно, как ветерок, язык медленно скользил по краям ее губ.

Возбуждающе действовал на нее и контраст ощущений. Его пальцы на затылке казались прохладными, однако, обжигали сквозь шелк блузки. А ведь все, что ей надо было сделать, чтобы уйти от него, — это шагнуть назад из паутины магии, которую его рот и руки свили вокруг нее. Хотя бы ради самоуважения она должна была освободиться.

Но ее стройное тело двигалось против ее воли, выгибаясь к нему в слепой бездумной реакции, которая не имела никакого отношения к самоуважению, а вызывалась потребностью, о которой она до этого момента вряд ли подозревала.

Отступил Витас. Именно этот факт вспоминала она потом неоднократно — каждый раз все с новым стыдом и мукой. Это и еще его слабая улыбка, говорившая ей о том, что для него женское тело было не более, чем музыкальным инструментом, которым он овладел давным-давно, и его прощальные слова, когда он уходил, оставляя ее дрожащую и обездоленную.

— Прими мои поздравления. Когда-нибудь ты даже сможешь научиться быть женщиной.

Лошади, нанятые Карлосом для поездки, не были ни особенно красивы, ни норовисты, но зато верны на ходу, — в этом нельзя им было отказать. “А ведь это главное на таких дорогах”, — думала Рэчел, натягивая поводья и оглядываясь вокруг.

Они были в пути с самого рассвета, и она уже чувствовала, как болезненно протестуют мускулы с непривычки. “Но это все к лучшему”, — уверяла она себя. Думая о физическом неудобстве, она, по крайней мере, хоть ненадолго забывала об эмоциональном потрясении, пережитом ею прошлой ночью. Ей было необходимо забыть об этом, выкинуть из головы все происшедшее…

Предыдущей ночью она не очень-то хорошо спала, а этой — не спала почти совсем и утром поднялась с тяжелой головой и покрасневшими глазами.

Она ожидала, что сеньор Рамирес спросит ее о чем-нибудь, когда она будет расплачиваться в вестибюле, но он не задал ни одного вопроса ни о ее отъезде, ни о выборе спутника для поездки. Она собиралась было сделать ему едкое замечание по поводу того, с какой свободой он разрешает своим друзьям пользоваться ключами от чужих номеров, но по размышлении решила этого не делать. Неважно, как истолкует он ее молчание.

Карлос предупредил ее, что в дорогу надо взять как можно меньше вещей, и она тщательно отобрала самое необходимое: джинсы, хлопчатобумажный жакет в тон им, рубашки и пару смен белья. Все это было упаковано в седельную сумку, а остальные вещи она оставила в отеле, чтобы забрать их на обратном пути, как она сказала сеньору Рамиресу. Тот без тени улыбки пожал плечами. И этот молчаливый жест показал ей яснее слов, что он вовсе не уверен в ее возвращении. Сейчас, когда она вспомнила об этом, по спине ее пробежал холодок, хотя и было очень тепло.

В самом деле, было даже жарко, чего она никак не ожидала после прохладной атмосферы Боготы. Дикая дорога к Асунсьону петляла в горах и вела все время вниз. И сейчас они тоже спускались, хотя уже давно покинули места, где было что-то напоминающее дорогу, сделанную человеком. Впрочем, они встречали тропки, свидетельствующие о том, что люди в этих местах все-таки бывают, и это было хоть каким-то ободряющим признаком.

Рэчел не любила необжитых мест, видно, уж сделана она была не из того материала, из которого получаются пионеры-первопроходцы. И она очень надеялась, что настигнет Марка прежде, чем эта поездка станет еще более походить на кошмар.

Речел попыталась определить, без особого интереса, сколько они уже проехали. Она не очень-то умела оценивать расстояние, кроме того, ей казалось, что они движутся, меняя направление почти каждый час. Но Карлос, казалось, ехал уверенно, и она могла только довериться ему. Он сдержал свое слово относительно снаряжения и, насколько она могла судить, ни в чем ее не обманул. Однако в чем же причина ее какого-то смутного беспокойства? Она никак не могла это определить, но неприятное чувство мучило ее, как начинающаяся зубная боль, все время, с самого их отъезда. Это чувство заставляло ее постоянно оглядываться назад, туда, откуда они вышли, что было совсем глупо. Но даже понимание того, что это глупо, не рассеивало это чувство, и теперь она гневно подумала, что знает, кого ей винить в этом — в том, что она лишилась душевного покоя.

Они остановились на маленьком плато, где крохотный водопад непрерывно ронял свои воды в небольшой темный пруд. Там они напоили лошадей. Карлос развел костер и разогрел еду для обеда — банку консервированных овощей и банку рисового пудинга. Глядя на содержимое мешка с продуктами, Рэчел грустно подумала, что, по всей вероятности, вся их пища будет в том же роде и доведет ее до хронического гастрита.

Но не все же время они будут в дороге, — вспомнила она. Когда они с Карлосом обсуждали поездку, он заверил Рэчел, что они будут пользоваться всеми доступными во время пути удобствами. Это было именно той соломинкой, за которую с огромным облегчением ухватилась Рэчел. Она мало знала о Южной Америке, но в одном была уверена совершенно твердо — в том, что здесь живет великое множество змей, и все они ядовиты. И даже отдаленная перспектива возможной встречи с одной из них заставляла ее внутренне ежиться.