Неудивительно, что он был так напряжен, когда она предстала перед ним в кабинете! Может быть, его беспокоила совесть. Наконец-то… Он сказал, что им пора поговорить. Возможно, что он хочет говорить именно об этом, дать ей ясно понять, что их брак должен быть построен на его условиях, и что его жена должна будет закрывать на все глаза и не требовать от него верности, на которую он не способен.

Хайме был удивлен, когда она стала расспрашивать его об отелях Вивавиченцио, но выложил ей все, что она хотела знать.

— Их там несколько, — сказал он. — Но отель Попайан самый популярный у туристов и самый дорогой.

Марк же сказал с ноткой раздражения:

— Тебе не нужен отель, детка. Хайме и я накормим тебя лэнчем. Есть тут местечко, где, как он говорит, подают самые вкусные томале в Лляносе.

— Возможно, я и встречусь там с вами попозже, — ответила она. — Но сначала мне… надо кое-что сделать.

— Уж не в магазины ли опять? — простонал Марк. — Я рад, что это Витасу приходится оплачивать твои счета.

— На этот раз, — прервала она брата, — ему ничего не придется платить.

В фойе Попайана царила прохладная — из-за множества кондиционеров — роскошь. Вокруг столов сидело множество людей, и Рэчел с трудом отыскала свободное местечко за огромным экзотическим растением. Растение это сплошь было покрыто цветами, и от их запаха она испытывала головокружение и даже легкую тошноту.

И еще она чувствовала себя не совсем нормальной. В конце концов, она ведь даже не знала, тот ли это отель. Возможно, что и в других сдаются комнаты для нетерпеливых любовников. Не могла же она спросить у дежурного, находится ли Витас в отеле, и если да, то в каком номере.

И тут она его увидела. Он спускался по лестнице не один, держа ее нежно за руку. Это была женщина с фотографии, но выглядела она совсем по-другому. Рэчел сразу заметила это. Во-первых, она улыбалась. Лицо ее было счастливо и расслаблено, и чувствовалось в ней какое-то роскошное удовлетворение, которое невозможно было бы скрыть. Так же, как элегантный наряд будущей матери не мог скрыть ее явной беременности.

Рэчел сжалась в своем кресле. Все оказалось гораздо хуже, чем она ожидала, что вообще могла представить себе. На одно жуткое мгновение ей показалось, что они собираются подойти к столикам и сесть за один из них. Тогда он поднимет голову и увидит Рэчел, сидящую напротив.

Но хотя бы от этого она была избавлена. Но больше ни от чего. Женщина говорила совершенно отчетливо, не видя причины скрывать свои чувства.

— Витас, я так счастлива. Счастливее, чем я даже могла мечтать. Но будет ли это продолжаться?

В его голосе не было никакой насмешки — только нежность и забота:

— Это будет продолжаться столько, сколько ты захочешь, Вирджиния, дорогая. Всегда помни об этом. Счастье в твоих руках.

Рэчел наблюдала, как они дошли до двери. Там они постояли, но на этот раз она была слишком далеко, чтобы слышать их голоса. Наконец, эта женщина, Вирджиния, рассмеялась, а Витас, тоже улыбаясь, поднес к губам ее руку. Он вышел на улицу, а женщина вернулась одна, тихонько напевая про себя что-то. Она прошла мимо стола, за которым сидела Рэчел. На мгновение их взгляды встретились — безразличный, безмятежный взгляд Вирджинии, исполненный спокойствия и радости, и растерянный — Рэчел. Потом Рэчел заставила себя отвести глаза и наклонилась, чтобы налить себе чаю, который совершенно не хотела пить — не просто не хотела, но не была в состоянии проглотить хотя бы каплю.

Рэчел закрыла чемодан и в последний раз осмотрела комнату. Она не оставила ничего, что принадлежало бы ей самой, но и не взяла ничего другого. Все вещи, когда-то принадлежавшие Хуаните, которая должна завтра приехать на церемонию венчания, и с которой она теперь уже никогда не встретится, висели в шкафу вместе с теми, которые входили в роскошное дорогое приданое, с такой радостью купленное для нее сеньорой де Мендоса.

Осталось только одно-единственное. Она расстегнула медальон, переданный ей Витасом в Диабло, и положила его на прикроватный столик, где его невозможно было не увидеть. Она не оставляла ни записки, ни объяснений. Возможно, и следовало бы сделать это, но она не знала, как и начать.

“Так лучше, — говорила она себе. — Просто убраться из его жизни”.

Она была не в состоянии оставаться и ждать дальнейшей еще большей боли.

Всю обратную дорогу от Вивавиченцио, пока Марк болтал с Хайме, Рэчел обдумывала, что ей делать дальше. Она знала, что на машине можно добраться до Боготы приблизительно за три часа, и что Хайме редко забирает ключи из своей машины. Она обычно оставалась стоять Во дворе. Следовательно, ей надо только дождаться, когда все в доме уснут, потихоньку спуститься и выйти из дома, чтобы воспользоваться этой машиной. Она может оставить ее в одном из гаражей в Боготе, и попросить вернуть ее Хайме, или хотя бы сообщить ему, где находится его машина.

Мысль о возвращении в Англию и о неизбежных объяснениях с дедом мало ее согревала, но ничего другого не оставалось. Посвятить в свои планы Марка она тоже не могла. Вероятнее всего, брат заявил бы ей, что она сама во всем виновата, раз связалась с таким человеком, как Витас де Мендоса. Теперь она начинала думать, что он был бы прав, говоря так.

Она старалась заставить себя думать именно так, старалась заставить себя рассердиться за ту боль, которую он причинил ей, потому что знала — спасение для нее только в гневе, в ненависти. Она не могла стать его женой и делать вид, что не замечает его измен.

Теперь она ни сколько не сомневалась в том, что связь его с Вирджинией установилась надолго, и что он не откажется от нее. Тем более, что приходилось еще думать о будущем ребенке. Рэчел болезненно глотнула. По крайней мере, теперь она знала, что у нее самой ребенка не будет. Она не носит ребенка Витаса, как это произошло с другой женщиной. Она подумала: бросила ли та своего мужа? Возможно, она уже ожидает развода, и, если Рэчел уберется с их дороги, Витас сможет жениться на Вирджинии.

Она подавила рвущееся рыдание. Она должна заставить себя понять, что ей еще повезло. Какая бы сложилась жизнь у нее с Витасом, если бы она вовремя не узнала правду насчет Вирджинии? Они жили совершенно по-разному, были совершенно непохожими людьми, не говоря уже о других вещах. Он увидел ее и захотел на некоторое время, но это вовсе не может быть основанием для постоянных и крепких, по-настоящему близких, отношений, какие необходимы ей. Напрасно она позволила себе поверить, что раз он сделал ей предложение, значит хочет быть с ней вместе, что она ему нужна по-настоящему. Она почти уже поверила, что ее собственная любовь может совершить чудо и превратить ее смуглого любовника-пирата, этого миллионера, бизнесмена и плейбоя в любящего мужа. Значит, она была просто дурой.

Речел приоткрыла дверь спальни и осторожно выглянула в коридор. Не было слышно ни звука. Она не спустилась обедать под предлогом головной боли. Ведь утром Витас обещал поговорить с ней, а она знала, что не сможет перенести эту встречу и разговор с ним. Она попросила, чтобы ее не беспокоили, и ее желание было выполнено.

Пробираясь на цыпочках по галерее к лестнице, она пожалела, что не может проститься с сеньорой де Мендоса.

Добравшись до основания лестницы, Рэчел почувствовала, что вся дрожит. Она неслышно прошла через холл к парадной двери и с удивлением обнаружила, что дверь была не заперта. Она повернула массивную ручку и тихонько вышла. Она уже сделала первые два шага, как вдруг услыхала шум приближавшейся машины. Рэчел застыла на месте. Бежать с тяжелым чемоданом в руке она не могла, просто бросить его тоже было невозможно и не было времени спрятать его так, чтобы его не заметили. Она растерянно огляделась, но мощный свет фар уже выхватил ее из темноты. Машина въехала под арку и остановилась у самого крыльца в нескольких ярдах от Рэчел, застывшей с глазами, расширившимися от ужаса. Она уже ничуть не сомневалась в том, кто был за рулем.