Жильбер подошел к шкафу.

XXII. ВЗГЛЯД

Отворив шкаф, Жильбер вынул одежду, которая была на Сабине в тот страшный день.

— Подайте ее мне, — сказала молодая девушка, — я хочу рассмотреть сама.

Нравственная энергия как будто придала ей силы. Она привстала на постели и прислонилась к изголовью.

— Вот платье, — сказал Жильбер.

Сабина взяла его. Юбка была цела, корсаж разорван и запачкан кровью. Жильбер рассмотрел с величайшим вниманием все платье по частям, вывернул карманы, приподнял каждую складку.

— Нет ничего такого, что могло бы нам помочь, — сказал он.

Все другие предметы одежды были рассмотрены так же тщательно. На стуле возле кровати остались башмаки и чулки.

— Один чулок разорван, — сказал Жильбер, — есть у вас царапина на ноге?

— Не знаю.

— Вот тут, повыше, разорвано еще.

— Действительно.

— Другой чулок цел. Сабина, следовательно, у вас должна быть рана на ноге.

— Я не знаю.

Она вытянула правую ногу из-под одеяла.

— Да! В самом деле! — с живостью сказал Жильбер. — Вот шрам, на том самом месте, где разорван чулок. Второй шрам на икре, он больше.

Жильбер поспешно взял со стула башмаки.

— Правый башмак был разорван чем-то острым, — сделал он вывод. — Подошва прорезана. Значит, вы наступили на что-то, что ранило вас?

— Я не помню.

Жильбер вертел и переворачивал обувь, рассматривая ее чрезвычайно внимательно.

— Не ранили ли вы себя, когда выскочили из окна в павильоне на улице Сен-Клод? — продолжал он. — Вообще-то, скорей всего — нет, потому что чулок разорван не снизу вверх, и, падая, вы не повредили бы ногу в этом месте.

— Да, точно.

— Дайте мне этот башмак… Может быть, он мне понадобится.

— Ах, — сказала Сабина с болезненным вздохом, — как объяснить это ужасное происшествие?

— В вашей прошлой жизни ничего не может навести вас на след?

— Кажется, нет, Жильбер.

— Не питал ли кто-нибудь к вам ненависти?

— О, нет!

— Не был ли кто-нибудь влюблен в вас?

— Я любима моим отцом, братом, Нисеттой и вами.

— А другими?

— Я никогда этого не замечала.

— Вы молоды, хороши собой, очаровательны и должны были внушать страсть…

— Что же вы предполагаете, Жильбер?

— Что какой-нибудь отвергнутый обожатель, какой-нибудь бездушный негодяй, чтобы отомстить за ваше презрение, захотел погубить вас… Вспомните хорошенько, Сабина!

— Я пытаюсь, Жильбер, и ничего не нахожу; не могу найти. Я всегда принимала так холодно нежные слова, нашептываемые мне, я так мало обращала внимание на тех, кто хотел меня прельстить, говоря со мной о любви, что я ни о чем таком не помню совершенно.

— Вы никогда не натыкались ни на чей угрожающий взгляд?

Сабина вздрогнула, как будто ее ударило током.

— Да, — сказала она, — это было два раза.

— Где и как?

— Первый раз в театре; я была с моим отцом.

— Давно?

— Год тому назад…

— До того или после того, как я увидел вас в первый раз?

— После, — ответила Сабина, несколько покраснев, — потому что я держала в руках букет фиалок, который вы мне подарили накануне.

— Что же было?

— Нам было очень весело, когда, повернув голову, чтобы рассмотреть зрителей, я заметила в партере напротив нас человека, сидевшего спиною к сцене и пристально смотревшего на меня. Сначала я не обратила на это особого внимания, но этот человек оставался все в том же положении, устремив на меня взгляд. Эта настойчивость надоедала мне.

— Как выглядел этот человек?

— Высокого роста, крепкого сложения, с мрачной физиономией и одетый, как дворянин.

— Вы узнаете его, если увидите?

— Да.

— А после этого вы его видели?

— Только один раз.

— Где?

— В саду Тюильри.

— Давно?

— За несколько дней до той ужасной ночи.

— Но вы мне ничего не сказали, Сабина, вы мне не говорили об этом человеке.

— Что я могла сказать? Мы встретились в Тюильри; он опять посмотрел на меня очень пристально, потом ушел, не сказав ни слова.

— К вскоре после этой встречи случилось ужасное происшествие…

— Дня через три.

— Вы не знаете, кто этот человек?

— Нет.

— Он был один?

— Да.

— Вы никогда не получали никаких писем, о которых не сообщали бы вашему отцу?

— Мне писали несколько раз, но я распечатывала письма только ваши и Ролана.

— А остальные письма кто распечатывал?

— Мой отец. Он часто смеялся, читая их, а потом бросал в огонь.

— Словом, ничего в вашей жизни, за исключением взглядов этого человека, не казалось вам странным?

— Ничего. Я всегда жила спокойно и счастливо.

— Странно! — произнес Жильбер, задумавшись.

Он встал.

— Сабина, — продолжал он, — этот разговор вас утомляет — я это вижу по вашему лицу. Вы должны отдохнуть. Завтра я приду к вам, а до тех пор я, может быть, придумаю, каким образом нам дальше действовать, чтобы узнать правду.

Сабина протянула свою маленькую ручку, которую Жильбер пожал и нежно поцеловал.

— Не говорите ничего ни вашему отцу, ни вашему брату, ни Нисетте, — сказал Жильбер, — пусть этот разговор останется между нами.

— Обещаю, друг мой.

Жильбер наклонился еще раз поцеловать руку молодой девушки и бросил на нее взгляд, исполненный бесконечной нежности; потом, прощально помахав рукой, он вышел из комнаты. Спустившись по лестнице, он встретил Нисетту, которая собиралась подняться наверх.

— Ах, я так беспокоилась, брат, — сказала она, — и решила пойти к Сабине. Ты так долго был у нее…

— Ступай, дитя, — ответил Жильбер, — но не заставляй ее говорить: ей надо отдохнуть.

Нисетта подставила брату свой лоб для поцелуя, потом бросилась к лестнице, как вспорхнувшая птичка.

Жильбер вошел в парикмахерскую. Фебо и Блонден, подмастерья, пудрили парики. Ролан, прислонившись лбом к стеклу, смотрел на улицу. Услышав шаги Жильбера, он обернулся.

— Действительно Рыцарь Курятника взят? — спросил он.

— Кажется, — ответил Жильбер.

— Наши соседи хотят иллюминовать дома в знак радости.

— Кукареку! — раздалось на улице.

— Шутка продолжается, — сказал Ролан, смеясь. — Мальчишки бегают по улице и подражают пению петуха.

— На что это смотрят все любопытные, собравшиеся около дома Рупара? — спросил Жильбер.

— На афишу, которую только что прибил полицейский. Это — обещание награды тому, кто прислал начальнику полиции письмо, полученное им третьего дня.

— Какое письмо?

— Объяснений никаких нет. Хочешь посмотреть?

Ролан открыл дверь парикмахерской и вышел на улицу, Жильбер пошел за ним. Любопытные бродили туда-сюда по улице, останавливались, разговаривали, смеялись.

— Рыцарь Курятника арестован, — слышалось со всех сторон.

Возле дома Рупара собралось человек тридцать; они были увлечены чтением афиши, обещавшей сто луидоров награды.

— Сто луидоров за письмо, посланное начальнику полиции, — говорил Рупар, — вот деньги, заработанные без труда!

— Уж вам не пришла бы в голову такая мудреная идея написать письмо, которое доставит сто луидоров! — сказала Урсула, пожимая плечами.

— Но… Но… Но… нельзя знать! Если я попробую, я напишу так крупно, как угодно. У меня почерк очень красивый — признайтесь!

— А вот и мсье Жильбер! — сказала мадам Жереми, приседая.

— И мсье Ролан, — прибавила мадам Жонсьер, улыбаясь. — Это смешно, — шепнула она, наклонившись к мадам Жереми, — с тех пор, как мсье Ролан стал женихом, он не хорошеет.

— Так же, как и Жильбер, моя милая. Я бы за него не вышла.

— И я.

— Кукареку! — закричал пронзительный голос.

— Заставьте замолчать этих шалунов! — возмутился Рупар.

— Кукареку! — повторил голос, но гораздо дальше.

— Ролан, — сказал Жильбер, — я оставляю тебя. Будь в мастерской в девять часов вечера.

Ролан с удивлением посмотрел на Жильбера.

— Куда ты идешь? — спросил он.