Третье «кукареку» раздалось вдали.

— Сегодня вечером в девять часов, — повторил Жильбер и ушел быстрым шагом.

Он направился в Пале-Рояль. На углу улицы Траверсьер он повернул налево. Навстречу ему шел молодой человек, одетый, как клерк нотариуса — в черный сюртук и белый галстук, с бумагами под мышкой. Увидев Жильбера, он быстро подошел к нему и поклонился.

— Ужинают сегодня? — спросил Жильбер.

— Да, любезный начальник, — ответил молодой человек.

— А гости?

— Они сидят за столом в «Кабачке царя Соломона», в седьмом номере.

— Они ждут меня?

— Уже час.

Повинуясь жесту руки Жильбера, клерк удалился в направлении Сен-Рош. Жильбер пошел на улицу Брассри. Он вошел в последний дом на правой стороне улицы и оказался в темном, узком коридоре с низкими потолками, заканчивающимся сырой передней, откуда на второй этаж вела грязная лестница, совершенно не освещенная, с веревкой вместо перил. Поднявшись, Жильбер остановился. Он открыл дверь и вошел в небольшую комнату, в которой никого не было. Посредине комнаты стоял стол, на котором лежало письмо. Жильбер взял это письмо, распечатал и прочел, потом сказал с удовлетворением: — Хорошо! Это уже шаг вперед.

XXIII. ОТЕЛЬ СЕН-ГИЙОМ

На улице Ришелье, между улицей Бушри и улицей Траверсьер, возвышался отель Сен-Гийом, а возле этого прекрасного здания находилась та жалкая лачуга, в которую вошел Жильбер.

В ту минуту, когда он поднимался по грязной лестнице, перед отелем Сен-Гийом остановилась прекрасная карета, с гербом и короною виконта на дверцах. Кучер остался на месте. Лакей сошел на землю и вошел в отель. На кучере и лакее были, поверх ливреи, большие плащи с рукавами, защищавшие их от холода. Отель Сен-Гийом был не гостиницей, а домом для гостей, недавно открытым, и представлял собой что-то среднее между обыкновенной гостиницей и частным домом. Здесь останавливались богатые иностранцы. Карета, остановившаяся перед дверью, была пуста, в ней никто не приехал, а, видимо, должны были уехать. Слуга обратился к лакею отеля: — Скажите моему господину, виконту де Сен-Ле-д’Эссеран, — сказал он, — что карета его ждет.

— Ступайте сами, — ответил лакей.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что мой господин запретил мне оставлять карету.

— В ней что, везут какое-нибудь чудо?

— Может быть, но вас это не касается! Ступайте и доложите моему господину.

— Иду, иду! — проворчал лакей, медленно поднимаясь по лестнице.

Слуга вернулся к карете. Прошло довольно много времени, потом послышался громкий голос и смех. Дверь передней с шумом отворилась, и молодой человек, смеясь, спустился по лестнице. Этот молодой человек, которому могло быть лет двадцать пять, был одет с чрезвычайным щегольством: серый с розовым костюм, бархатные полукафтан и панталоны, розовый атласный жилет, вышитый серебром, треугольная шляпа с галуном; пуговицы на полукафтане и жилете, пряжки на подвязках и башмаках, и цепочка часов были из бриллиантов с рубинами и оправлены в серебро. На безымянном пальце левой руки молодого человека сиял великолепный перстень: рубин, осыпанный бриллиантами, а в правой руке он держал табакерку, украшенную тоже бриллиантами и рубинами.

Спустившись вниз, молодой щеголь наклонил голову к правому плечу, а правую руку засунул в карман панталон.

— Право, милый, любезный граф, — говорил он, не оборачиваясь, — вы самый удивительный, самый ослепительный, самый фантастический человек, которого я когда-либо видел. Если вы захотите, вы будете через неделю предметом восторгов и обожания всего двора…

На последней фразе он обернулся назад. Выходивший из парадной двери отеля человек имел великолепный рост, бесподобную стать и благородную осанку. На вид ему казалось лет тридцать. Лицо у него было остроумное, выразительное, подвижное, очень смуглое, как у арабов; брови очень черные и густые; глаза блестящие, взгляд проницательный. Картину завершал костюм из коричневого бархата с темно-зеленым атласным жилетом, совершенно без вышивки. Но если по фасону этот костюм был прост и не изобиловал украшениями, все в нем говорило о тонком вкусе, в том числе и единственное украшение несметной стоимости, а именно: пуговицы и пряжки из бриллиантов необыкновенной величины.

Слуга, ожидавший своего господина, бросился к карете и отворил дверцу.

— Садитесь же, мой милый, — сказал молодой щеголь, посторонившись.

Спутник его поставил ногу на опущенную подножку. Когда оба сели в карету, слуга почтительно, с непокрытой головой, ждал приказаний.

— В «Кабачок царя Соломона!» — сказал щеголь.

Дверца закрылась, и карета помчалась, увлекаемая парой великолепных нормандских лошадей. Молчание царило внутри кареты. Вдруг тот, кто сел первым и занимал правое, почетное место, обернулся к щеголю с бриллиантовыми пуговицами:

— Хохлатый Петух! — сказал он шепотом, но очень твердо. — Сегодня вечером мы испытаем новый путь!

— Начальник! — ответил молодой человек. — Вы удостоили меня вашего доверия — я постараюсь его оправдать!

— Тебе известна половина моих тайн.

— А моя преданность вся принадлежит вам.

— Я верю.

XXIV. КАБАЧОК ЦАРЯ СОЛОМОНА

То, что сейчас называется ресторанами, называлось в старину кабачками, и среди самых знаменитых был «Кабачок царя Соломона». Тридцать лет за его столы садились принцы крови, вельможи и буржуа; он занимал весь дом на улице Шустри, на углу улицы Тиршап.

Была половина седьмого. Яркий свет освещал внутренность кабачка. В подвальном помещении размещались лавка и кухня, на первом этаже — обширные залы для больших обедов, на втором — отдельные номера.

В комнате под номером семь середину занимал стол, на котором было поставлено четыре прибора. Четыре канделябра — два на камине и два на столе — освещали комнату. Хотя на столе было четыре прибора, в комнате было только две особы: мужчина и женщина. Женщина — высокая, красивая, Разряженная, с бесстыдным взглядом, с развязными манерами — была та самая, которую мы видели в присутствии Рыцаря Курятника и которую публика называла просто Бриссо. Она сидела у камина в большом кресле и грелась у огня. На камине стояли графин и бокал, наполовину наполненные.

Мужчина, сидевший или, скорее, лежавший в кресле, был высок и худощав; лицо у него было утомленное, губы толстые, глаза маленькие и круглые. Этот человек с истасканной, пресыщенной, хитрой физиономией был в костюме дворянина, когда-то изысканном, но теперь грязном, истрепанном. Протянув одну ногу к огню, а другую положив на стул, он держал в руке бокал, в котором плескалось содержимое одной из трех бутылок, стоявших на столе.

— Ventre de biche[1], Бриссо моего сердца, любовь моих воспоминаний и воспоминание моей любви, — говорил он, — ты не ожидала, что будешь сегодня ужинать со мной?

— Это правда. Я думала, ты так окружен своими кредиторами, — ответила Бриссо, — что не осмелишься и подумать о выходе из дома.

— Ошиблась, моя красавица! Кстати, если я тебе говорю «ты», не слишком этим гордись: я имею привычку говорить «ты» всем, с кем ужинаю.

— То есть, ты должен говорить «ты» всему Парижу.

— Но если я говорю тебе «ты», зачем ты мне тыкаешь? Ведь у меня дворянская кровь в жилах.

— Да, но когда к тебе пристанут и ты нуждаешься в десяти луидорах, тебя устраивает, чтобы я говорила тебе «ты», только бы дала взаймы.

— А когда тебе нужно ткнуть шпагой кого-нибудь, кто тебя стесняет, разве я не к твоим услугам? Если я тебе даю взаймы мою ловкость и мужество, кажется, ты можешь давать мне взаймы деньги.

— Я только для этого и занимаю тебе.

— Зачем же ты так фамильярничаешь со мной, и что говоришь мне «ты»?

— Оставь меня в покое! Если ты будешь дразнить меня, я стану кричать по всему Парижу, что Вольтер дает тебе пенсию в сто луидоров за то, что ты аплодировал его трагедии.

— Можешь рассказывать кому хочешь. Вольтер неблагодарный…

— Он отказался дать тебе два луидора?

— И, к тому же, он мне уже не нужен: я теперь самое счастливое существо во всей Франции и Наварре.