Больше ничего Яше и не требовалось. Бочком, тихо, он отошел в сторону от собеседников – и со всех ног кинулся на Никольскую, в лавку старого пройдохи Ройзмана.

Никонов третий день не мог найти себе места. Он уже десять раз проклял себя что не устроил юным визитерам допрос, что не стал выяснять, где они живут, или хоть не проследил за мальчиками. История с открытками никак не шла у лейтенанта из головы; и на следующий день он отправился на поиски своего старинного знакомого, московского художника. Сей достойный муж вел весьма рассеяный образ жизни, время от времени развлекаясь оформлением театральных спектаклей – хотя в средствах и не нуждался. Время он проводил, в основном, в трактирах, облюбованных московской театральной и художественной богемой, а то и вовсе коротал вечера на Живодерке, в "Собачьем зале", в обществе неудавшихся драматургов, подрабатывавших переделкой чужих пьес для второразрядных театральных трупп.

При всем при том Аркаша Коростенько?в (так звали знакомца Никонова) происходил из дворянской семьи, воспитание имел безупречное – и казалось, знал наперечет всех художников, искусствоведов и реставраторов Первопрестольной и Питера. Такой человек был Никонову теперь и нужен – так что лейтенант, потерпев неудачу в "Колоколе" на Сретенке (где собирались обыкновенно живописцы, работающие по церквам), направился на Живодерку.

Населенная мастеровым людом, цыганами, извозчиками да официантами, Живодерка была улицей шумной и весьма бурной как днем, так и ночью. Здесь же обитали артисты и драматурги, перебивавшиеся случайными заработками; именно им и был обящан Собачий зал своим колоритным прозвищем.

Когда большинство московских "заведений с напитками" уже закрывалось, именно здесь охочий человек мог раздобыть живительной влаги; впрочем, и во всякое другое время местные винные лавки и шланбои не знали отбою от посетителей.

Там он и застал Аркашу – в компании двух пропитых молодых людей, один из которых представился драматургом Глазовым, а другой вовсе не представился – лишь глядел на Никонова мутными, залитыми хлебными вином глазами, да мерно икал.

Сам Коростеньков, одетый в чистую коломянковую пару, при шляпе калабрийского разбойника и шотландском шарфике, завязанном на модный манер "неглиже с отвагой а-ля "черт меня побери", сидел, откинувшись, на скрипучем деревянном стуле и курил огромную дешевую сигару. Он встретил лейтенанта, брезгливо озиравшего чадный мрак распивочной при Собачьем зале так, будто ждал его здесь уже, по меньшей мере, несколько часов:

– Ну вот, друг, спасибо, что пришел! А то без тебя чего-то не хватало. Иди, причастись….. а я вот, запутался, брат, запил. Кисти видеть не могу, бросил, сижу вот в здешних палестинах, жду творческого аванта?жа. –

Такая манера, впрочем, ничуть не удивила Никонова. Он дружески кивнул Аркаше и подсел на свободный стул. Драматург Глазьев немедленно вскочил, и со словами, "я Мигом, господа", удалился в сторону стойки; безымянный же икающий компаньон сделал движение, как бы падая лицом в стоящие на столе тарелки; однако же удержался, кое-как выпрямился и продолжил свое размеренное занятие.

Отправляясь на поиски Аркаши, лейтенант предусмотрительно переоделся в цивильное платье. Появляться в подобных местах в офицерской форме мало того, что было моветоном, и прямо запрещалось уставом, так это могло еще и привести к нешуточным неприятностям. Людей в форме на Живодерке всегда недолюбливали Но Нконов, не раз в кадетские годы, посещавший богемные и просто сомнительные заведения Санкт-Петербурга, понимал нравы обитателей "Собачьего зала". Куда только делся образ утонченного, холодно-презрительного, англезированного морского офицера? За столиком теперь сидел то ли мелкий чиновник, то ли начинающий присяжный поверенный – только вот прямая спина да отчетливая посадка выдавали в Никонове военную косточку. Да, пожалуй, еще и неистребимая брезгливость, заставлявшая его не прикасаться к остаткам драматургического застолья.

– Знаешь, Аркадий, а мне нужна твоя профессиональная консультация. – Никонов принял из рук подошедшего драматурга Глазьева граненую стопку зеленоватого стекла и поспешил перейти к делу. – Ты, милый друг, помнится, когда-то был связан с реставрацией миниатюр? Мне бы надо, чтобы ты осмотрел кое-какие репродукции и подсказал, чья это работа.

Дело закипело. Аркаша единым духом опрокинул принесенную для Никонова стопку; тем временем, драматург Глазьев, повинуясь указующим жестам Коростенькова, освободил стол и рысцой побежал в соседнюю лавку за лупой. Когда искомый инструмент был принесен, Аркаша, на которого, казалось, никак не подействовало принятая внутрь порция хлебного вина, долго ползал с увеличительным стеклом по открыткам, то в раздражении отбрасывая их в сторону, то надолго приникая к очередному картонному прямоугольничку.

Наконец он выпрямился, шумно выдохнул и укоризненно посмотрел на Никонова:

– Ну, брат, ты и задал мне задачку. Признаюсь – я такого отродясь не видел. Ты уж строго не суди старого пьянчугу, но, пожалуй, я тебе и вовсе помочь не смогу. Не знаю. Сказал бы, что это фотокарточки – только это не так. И цвета какие… я вообще не понимаю, как это может быть сделано. –

Было видно, что художник изрядно озадачен. Хмель с него почти что слетел, и теперь он смотрел на Никонова вполне ясными глазами – и в глазах этих отчетливо читалось недоумение.

– Скажи честно, Серж, где ты это взял? Я всякого навидался, но ты мне поверь – такое даже старику Евреинову не снилось! А детали какие! Я бы сказал, что это большие полотна, только сильно уменьшенные – но кто их писал? И как уменьшил? Нет, брат, такого решительно не бывает. И ты теперь просто обязан рассказать мне, откуда у тебя эти рисунки! –

Избавившись кое-как от Аркаши, Никонов с облегчением покинул Живодерку. Впрочем, какое там облегчение – на душе у него скребли кошки. Количество несоразмерностей, накапливающихся вокруг двух его юных гостей, превышало все разумные пределы. Непонятная техника миниатюр… удивительные приемы обращения с револьвером, продемонстрированные старшим из мальчиков. Непонятные словечки, порой проскальзывавшие в его речи, да и сама манера говорить – до странности отличающаяся от всего, что мог припомнить Никонов. Вроде, и московский акающий говор но…

А удивительно деталированные картинки с американскими аборигенами и переселенцами? А непонятный, но такой грозный броненосец с цветком сакуры на форштевне? И, наконец, главное…. Никольский шагал по московской мостовой, а в висках у него метрономом билась, то на японском, то на русском, страшная фраза: "Роши?я кика?н кутсугуе?са" …"Русский флагман перевернулся…"

Конец первой части

Часть вторая

Как сбежать из Зазеркалья

Глава первая

Лето в 1886-м году пришло в Москву необычно рано. Уже в конце апреля настали теплые, почти жаркие дни, городовые сменили суконную темную форму на светлые полотняные кители и натянули на фуражки светлые чехлы. Дворники, спасая прохожих от пыли, принялись окатывать мостовые водой. Над улицами и рынками Москвы привычно повисли тучи мух.

На Лубянской площадью их было особенно много. Оно и неудивительно – здесь располагалась самая большая в Москве биржа извозчиков. Возле самого фонтана стояли извозчичьи кареты; фонтаном и домом Шипова раскинулась биржа ломовых. А дальше, вдоль всего тротуара, до самой Большой Мясницкой, тянулась нескончаемая шеренга извозчичьих пролеток; сами извозчики толклись возле лошадей, собираясь в куки. Лошади стояли разнузданные, с торбами на мордах; время от времени кто-то из извозчиков отбегал от кучки сотоварищей и поправлял торбу у своей савраски. Вокруг фонтана в центре площади – вереница водовозов. Они черпают воду прямо из бассейна нечистым ведром; над толпой, вперемешку с мухами, висит площадная брань.

Мостовая вдоль тротуара засыпана клоками сена, навозом, овсяной шелухой; под ногами у лошадей и пешеходов – стаи голубей и воробьев. У дверей простонародного трактира "Углич" всегда толпа – извозчики чай пьют.