Дальше Никонов слушал но уже вполуха. В голове набатом билось– "Две"! "Тысячи"! "Четырнадцатый"! А календарь с яркими картинками на стене? "Май, 2014 года" – значилось на страничке. Выходит, волей "амерканского гостя" он переброшен в будущее, на 128 лет? Значит, подозрения были справедливы – и Олег Иванович, действительно, кто-то вроде капитана Немо или Робура-Завоевателя, только поставивший себе на службу не просто науку, но само время? А раз так – то каким же наивным и глупым казалось теперь отчаянное бегство лейтенанта! Раз уж похититель обладал таким могуществом – о каком сопротивлении могла идти речь?
– Ну вот. – Ольга, наконец, закончила обрабатываль рану лейтенанта и довольно ловко бинтовала голову моряка. – Пока так сойдет, но вообще-то, надо в травмпункт. Раз голова не кружится – может, Ромик поможет вам добраться? Тут недалеко есть, На Таганке, в детской поликлинике. Ой, только у вас пиджак в крови, надо вам что-нибудь найти подоходящее. – и Ольга кинулась к огромному, почти в высоту комнаты, зеркалу на стене. Зеркало послушно отъехало в сторону – за ним оказался неглубокий шкаф, полный платья. – Ром, я дам Сереже твою ветровку, не против? –
Ага, значит, он уже "Сережа"? Никонов и не заметил, когда успел сообщить энергичной курсистке свое имя – но был уверен, что назвался никаким не "Сережей" а, как и подобает, Сергеем Алексеевичем. Напористая, однако, барышня…
Лейтенант вздохнул. Оставалось одно – раз уж судьба свела его с этой парой, надо не пытаться играть с ними в кошки-мышки, а открыться – а там уж, будь что будет. Лейтнант сразу и окончательно поверил, что судьба и злая воля Семенова забросила его в далекое будущее – и первым делом надо найти кого-то кто поверит ему и согласится помочь. А раз так – то стоит ли откладывать это действо?
Так что – Никонов, не без некоторых колебаний, отстранил от себя хлопочущую курсистку.
– Спасибо, милейшая – Ольга… простите, не знаю, как вас по батюшке. И вам я очень благодарен за столь своевременную помощь, сержант. А теперь – не соблаговолите ли вы выслушать мою историю? –
Глава четырнадцатая
Двое мужчин медленно шли по Гороховской улице. Над Москвой угасал закат – небо на востоке наливалось уже синими чернилами, а на густо-розовом фоне западной стороны горизонта ясно вырисовывались силуэты церквей. Лениво процокала мимо пролетка; извозчик, маящийся от скуки, проводил идущих взглядом – вырядятся же баре!
Выглядели эти двое и правда необычно. Если первый был одет, как вполне солидный господин – в светлый габардиновый макинтош, при трости и шляпе, то второй смотрелся нелепо – в короткой, несерьезной и какой-то блестящей куртке, вызывающе-оранжевого цвета, с шутовской круглой щапочкой с длинным козырьком на голове, он выделялся на улицах Москвы, как белая ворона. Шутовски одетый господин что-то втолковывал собеседнику, энергично размахивая руками. Тот внимательно слушал, изредка кивая. При этом господин в нелепом платье ухитрялся еще и озираться по сторонам, глазея на все подряд – на проезжающего мимо извозчика, на церковь, на бакалейную лавку на углу, на стайку мальчишек, играющих в подворотне в свайку…
– Ну, Олегыч, слов нет. А я, признаться, решил что ты.. того. Ну. Когда начал мне про путешествие в прошлое рассказывать. Ну все, думаю, съехал мужик с катушек – сейчас надо будет по тихому укольчик поставить и не спеша, в клинику… –
– Да я все понимаю, – усмехнулся Олег Иванович. – Я и сам, признаться, как увидел, все гадал, что это – галлюцинации или белочка пришла? Хотя вроде я особо не злоупотребляю. Как тебе коньячок, кстати?
– Еще спрашиваешь! – причмокнул собеседник. – Курвуазье 1865 года. Вот уважил, так уважил!
Каретников был известен среди друзей-реконструкторов как великий знаток и ценитель коньяков.
– Да, брат, Шустовского уж извини, еще нет. Его только в следующем году делать начнут.
– Ну ничего, Олегыч, этот тоже – нектар. Но вот что я тебе скажу – не расколись ты до донышка, хрен бы тебе коньяк помог!
Каретников встретил приятеля весьма неприветливо. Не получив с утра после визита к загадочному больному обещанных координат доктора, Каретников пытался самостоятельно выяснить судьбу мальчика – и с немалым удивлением узнал, что дом, куда он приезжал вчера ночью, вообще числится нежилым; в нем располагаются офисы десятка фирмочек и местная озеленительная контора, а вот никаких квартир там отродясь не было. Прийдя в совершеннейшую уже ярость, Каретников принялся названивать Олегу Ивановичу – и, дозвонившись, закатил приятелю грандиозный скандал. Семенов кое-как успокоил разъяренного доктора, пообещав никак не позже сегодняшнего вечера приехать и все объяснить. Он даже подготовил длинную, путаную речь, прихватив для смягчения неумолимого оппонента, Олег Иванович запасся тремя бутылками самого лучшего коньяка, который смог только отыскать в Москве.
Однако, чем ближе подъезжал Семенов к дому своего знакомого-педиатра, тем больше сомневался. Еще и суток не прошло после идиотской истории с Никоновым, когда Олег Иванович, сломя голову, метался по переулкам вокруг Курского вокзала, пытаясь отыскать беглого лейтенанта; еще не успела улечься досада на самого себя и острое сожаление о том, что не хватило мужетства сказать въедливому лейтенанту правду,и – как знать? – заполучить тем самым бесценного союзника. И вот теперь Семенов ясно понимал, что может повторить прежнюю ошибку – только результат будет совсем уже непоправимым.
А потому, переждав первый взрыв возмущения Картетникова, Олег Иванович прямо заявил старому приятелю: "Макар, изивнии, я понимаю, поверить в это почти невозможно. Но – в тот раз мы с тобой побывали в самом что ни на есть настоящем прошлом, и мальчик, которого ты пользовал, родился на самом деле в 1873-м году, за 2 года до начала Балканской войны. Можешь орать на меня сколько угодно, но если хочешь убедиться, что я не могочу тебе голову – пошли, я немедленно приведу тебе самые убедительные доказательства".
И вот теперь двое приятелей шагали по Москве 1885 года. Каретников озирался, все еще не веря своим глазам, а Олег Иванович устало думал – что вот, опять он не смог предусмотреть все, что надо было, заранее… а уж чего было проще – предложить приятелю зайти к ним в крвартиру – в ЭТУ квартиру, на ЭТОЙ стороне – и привести себя в надлежащий вид! Благо, сложением мужчины напоминали друг друга, и Каретникову вполне подошла бы сюртучная пара спутника.
– Вот что, Макар, давай-ка поедем куда-нибудь, посидим, поговорим, – прервал наконец Семенов восторги друга. – А то, право слово, на нас уже извозчичьи лошади оборачиваются.
Самыми известными из московских трактиров с русской кухней, еще с царствования Николая 1-го, были: "Саратов", трактир Гурина и два Егоровских. Но в 1868-м году приказчик Гурина, Тестов, перекупил один из Егоровских заведений; на стене нового, роскошно, по тому времени отделанного дома, появилась вывеска с аршинными буквами: "Большой Патрикеевский трактир". А внизу, эдак неприметно: "И. Я. Тестов". Позже к вывеске прибавились герб и надпись: "Поставщик высочайшего двора". Публику Тестов подчевал русским столом. И петербургская знать, и даже великие князья, случалось, являлись из северной столицы, чтобы откушать тестовского поросенка, ракового суп с расстегаями и знаменитой на обе столицы гурьевской каши – сам владелец трактира непременно рассказывал почетным гостям, что каша эта никакого отношения общего с конкуренту его, Гурьинскому трактиру не имела, а была измыслена неким Гурьевым.
Вот у этого знаменитейшего на всю Москву заведения и высадила пролетка Олега Ивановича с его гостем. Горячий сезон у Тестова начинался обычно в августе, когда помещики со всей России свозили своих отпрысков в Московские учебные заведения. Считалось прилично напоследок отобедать с детьми у Тестова или, в том же "Саратове". Теперь же, в начале июля, публики в кабинетах было немного; пустовали и две огромные залы, где многие первостатейные московские купцы имели свои столы, которые до условленного, всем известного часа, никем не занимались. Так что приятели последовали в один из кабинетов по правую сторону залы; Каретников озирался несколько затравленно, явно стесняясь своей неуместно яркой ветровки и бейсболки.