Каково же было его удивление, когда тот, которого привели на рассвете и приковали к лавке справа, на место погибшего, сам обратился к нему вполголоса:

– Здравствуй, царевич! Извини, что явился не сразу – все память моя дырявая подводит!

– Трацар, ты? Как же ты здесь оказался? – воскликнул Ур Фта, не зная, ужасаться ему или радоваться нежданной встрече.

– Ведь не мог же я бросить тебя в беде. И к тому же, разговор наш еще не окончен. Какое решение ты принял? Хотелось бы знать…

– Да ведь тебе же известно, что я поверил каждому твоему слову, – сказал царевич, в точности подражая трацарову тону. – Так что и говорить теперь остается только о том, как поскорее вырваться отсюда!

– Повелевай, царевич! Разорвать эти жалкие узы для меня вовсе не затруднительно, хоть в четверть лума на всем букталане!

– За работу, скоты! Не болтать! – раздался пронзительный голос. В тот же лум Трацар охнул, получив плетью по плечам, и поневоле изо всех сил навалился на весло, подражая царевичу. Да только силы его были настолько ничтожны, что он просто-напросто повис на своем участке, не только не помогая, но и всей тяжестью мешая работе семерки.

– Откуда вытащили такую дохлятину? – раздраженно проорали в проходе и вновь огрели Трацара плетью.

– Порви! Немедленно порви все цепи! – закричал царевич, опасаясь, что его друг потеряет сознание и не сумеет произвести нужного действия. – Скорее! Все цепи на букталане!

Сползая под лавку, Трацар получил еще один удар, который пришелся по голове, и едва слышно пробормотал какие-то заклинания. На удивление царевичу, не говоря уж об остальных гребцах, чудо свершилось. В следующий лум Ур Фта выпрямился, размахивая цепью над головой, и возопил страшным голосом:

– Свободны! Бейте цепями…

Голос царевича утонул в реве, куда менее дружном, но куда более жутком, чем при гребле. Этот рев, нарастая и быстро охватив весь букталан, слился со звоном, свистом, треском и топотом ног. В считанные афусы с притеснителями было покончено: с них содрали одежду, а истерзанные тела побросали за борт. И вот уже какие-то ловкачи выкатили на палубу одну за другой три бочки с крепким питьем. Другие на камбузе раздирали руками и зубами жирную солонину. Всюду царило оживление, раздавались веселые и залихватские крики.

– Эй, царевич! – воскликнул откуда-то вынырнувший Трацар. – Надо что-то предпринять, и как можно скорее, иначе эти безумцы погубят себя вместе с кораблем.

– Что ты там говоришь? О какой гибели? – удивился Ур Фта, подобно всем остальным слегка опьяневший от свободных движений и даже навалившийся на мачту, чтобы не упасть.

– Начинается отлив, и если в ближайшие полнимеха не усадить гребцов обратно на весла, корабль унесет в Бездвижный Океан! И должен тебе еще сказать: в пространстве и времени отлива мои заклинания не имеют силы.

Очень скоро царевич убедился на собственном опыте в том, как верна древняя галагарская мудрость: «Чтобы дать волю птице – достанет и четверти лума, чтобы поймать ее снова – может не хватить и целой жизни». Сколько он ни взывал к разумению освобожденных невольников, как ни уговаривал, чем ни запугивал, – ему не удалось добиться ровно ничего. Никто не желал внимать его голосу, кое-кто грубо предлагал заткнуться, а иные протягивали ему кружку с хмельным или кусок солонины: не в силах разделить его тревогу, эти бесшабашные головы хотели с ним поделиться своим весельем на краю пропасти.

Не в полнимеха, не в нимех, а только через добрых полтора кое-кому из тех, что еще не напились и не наелись до полного забытья, открылась страшная истина. Корабль с мятежным экипажем на борту со все возрастающей скоростью уносился по волнам отлива в Пустой Бездвижный Океан, в те бесконечные воды, куда веками с незапамятных времен уплывали в своих клузах галагарские мертвецы. С детства любой агар укреплялся в том, что нет ничего на свете страшней и безвыходней Океана Мертвых. Самыми кошмарными, пробирающими ледяным ужасом до костей историями из всех, что рассказывались в Галагаре, были истории о моряках, унесенных отливом. Никто не согласился бы оказаться на их месте, и любой предпочел бы самую лютую смерть такому погребению заживо.

Ур Фта сидел, прислонившись к фальшборту спиной, и молчал. Он сделал все возможное и знал, что теперь уже поздно что-либо предпринимать. Он даже не пошевелился, когда Трацар сообщил ему о том, что среди бывших невольников наконец-то нашлись дюжины полторы-две наиболее трезвых голов – они теперь спешно приводят в чувство остальных, усаживают их на весла и пытаются развернуть корабль. Ур Фта знал: ничто не поможет, ведь прошло уже с четверть нимеха после того лума, как Трацар дал ему знать о том, что берег больше не виден. И ему, и Трацару было ясно, чем все это кончится. Корабль оказался во власти силы, не допускающей чудес.

Вскоре протрезвели все до единого и, уразумев происходящее, дружно навалились на весла в последней попытке выгрести против отлива. А когда эта попытка обернулась неудачей, на палубе букталана опять вспыхнуло настоящее безумие. Многие сгрудились вокруг лодок. Их было всего две, и вряд ли у оказавшихся в лодке появились бы преимущества по сравнению с теми, кто оставался на корабле. Но так или иначе, обе лодки были спущены на воду. Причем одна из них пошла криво, нырнула носом вниз и зачерпнула изрядное количество воды. Вторую опустили ровнее, но от этого она продержалась на поверхности всего лишь немногим дольше и так же, как первая, ушла под воду, не выдержав тяжести прыгавших с корабля агаров.

– Трацар, что делать?! – не выдержав, закричал Ур Фта и вскочил, уцепившись за фальшборт. Он готов был, подобно всем остальным, прыгнуть за борт – только бы оборвать это ужасное чувство подвластности неодолимому течению отлива, которое несет его вместе со всеми и всем, что есть, что было вокруг, несет и уносит навсегда в неизвестность, леденящую и подавляющую душу непроницаемой глыбой. Все свое безудержное желание избавиться от жуткого чувства вложил царевич в этот вопрошающий из пучин безнадежности крик:

– Трацар, Трацар, что делать?!

– Ждать, – спокойно и даже весело, как всегда, ответил Трацар и легонько сжал царевичу руку. – Ведь не боишься же ты Пустого Океана…

И царевич молниеносно уразумел: да, он не боится, и стыдно было бы ему, цлиянскому воину, наследнику Великого Белобрового Син Ура бояться чего бы то ни было, да еще и выказывать на агарах свой страх.

– Конечно же нет! – сразу нашелся он, что сказать. – Воин Цли не страшится ни агара, ни зверя, ни птицы. Никого ни во тьме, ни в тумане! Ничего ни в волнах бурного моря, ни на вершинах обрывистых гор! Я просто спросил тебя, что нам следует делать. Быть может, остановить этих несчастных?

– Вряд ли мы сможем их остановить. Да ведь я уж тебе сказал: теперь самое благоразумное – ждать.

– Хорошо, станем ждать, – молвил царевич с достоинством и вновь уселся у фальшборта, запахнувшись в кусок парусины, где-то раздобытый для него Трацаром.

Вскоре на корабле, кроме них двоих, никого не осталось. Волны вздымались все выше и мчали многотормную громаду букталана, как горный ручей – мертвую леверку. Нимех, другой – ни царевич, ни Трацар не вымолвили ни слова. Казалось, оба они равно безразличны к тому, что ждет впереди, а мужество и терпение их, пока продолжается жизнь, беспредельны. Но если один из них – нетрудно догадаться, кто именно – с самого начала принимал опасность с готовностью и весельем, смаковал ее, словно мирдрод стозимней выдержки, то другому было не до веселья: страх поднимался в нем, как вода в половодье, а он стискивал зубы и ставил плотину где-то на уровне горла, и так много раз – покуда страх не отступил окончательно.

И вдруг Трацар воскликнул:

– Эй, царевич! Кажется, ветер подул, правда – вот жалость – попутный. А все же поставить бы нам хоть один парус! Быть может, удастся тогда развернуться и двигаться поперек отлива.

– Ну что ж, можно попробовать, – сказал царевич ровно и твердо, ибо уже одолел свой страх.