– Только, видишь ли, это придется делать тебе, – ничуть не смущаясь, предупредил Трацар. – У меня просто сил не хватит, чтобы взобраться по мачте. А если и хватит, на рее я и лума не удержусь: чуть качнет – полечу вниз и о палубу в лепешку.

– Хорошо, я сделаю все. Только ты объясни, что от меня требуется. Я ведь с большими кораблями прежде никогда не встречался.

– Да, да, объясню, конечно, – тут Трацар подвел его к мачте, причем оба с трудом удерживались на ногах из-за усилившейся качки. – Вот мачта. Ты должен взобраться вдоль нее по этой веревочной лестнице на высоту порядка дюжины керпитов. Там наверху – большая перекладина – рея, к которой прикреплен парус. Для того, чтобы он развернулся, тебе надо проползти по ней, перерезая веревки, удерживающие свернутый парус, сначала от мачты в один конец до флажка, затем вернуться и ползти в противоположный конец до каната, которым крепится самая рея. Ну, и потом, конечно же, опять к мачте и вниз – по той же лестнице. Сможешь?

– Не знаю, – откровенно сказал царевич, но голос его не дрогнул. – Чем веревки перерезать?

– Вот, держи.

И Трацар протянул ему короткий нож с костяной ручкой, острый, как лист видраба. Он подобрал его на палубе еще во время первого приступа безумия, охватившего несчастный букталан.

– И еще одно: в скольких местах удерживается свернутый парус?

– Точно не скажу, не вижу отсюда. Но раз двадцать тебе придется ножом поработать.

Ур Фта кивнул, скинул парусину с плеч и довольно ловко вскарабкался до самой реи. Трацар невольно залюбовался этим мускулистым четырехруким гигантом, чье обнаженное тело сверкало в лучах высокого солнца, будто высеченное из белоснежного мабра. Он даже на лум забыл о смертельной угрозе, нависшей теперь над царевичем.

Между тем, оказавшись вверху, тот сразу почувствовал, за какую нелегкую и опасную взялся задачу. Ему казалось, что он повис на травинке, колеблемой предгрозовым ветром. Он даже взял нож в зубы, чтобы все руки были свободны, и медленно-медленно, в крайнем напряжении сил начал свое движение по перекладине. Трацар замер, следя за ним сверкающими глазами, то и дело задерживая дыхание от волнения и восторга.

Не раз и не два царевич побывал на краю гибели, срываясь, повисая над бездной и вновь подтягиваясь на руках, прежде чем достиг, наконец, флажка. И только тогда, развернувшись, он пустил в ход нож и начал обратный путь, еще более тяжкий и долгий.

Довольно толстая просмоленная веревка поддавалась не сразу, нож оказался никудышным и быстро притупился. Мачта со скрипом кренилась то в одну, то в другую сторону, а вместе с ней и проклятая рея, вперед? назад, вперед? назад. Царевичу казалось, что она – одушевленное существо и прилагает все силы, чтобы сбросить его вниз. Он цеплялся за нее ногами, руками и несколько раз даже зубами, медленно, непреклонно продвигаясь к мачте и перерезая одну за другой петли, державшие свернутый парус. Наконец, он неожиданно для себя обнаружил, что полдела сделано, и решил немного передохнуть, оседлав перекрестие мачты и реи.

В тот же лум ушей его достиг возбужденный и радостный голос Трацара:

– Земля, царевич! Нас несет на какую-то землю!

И больше ты о них ничего не узнаешь из одиннадцатого урпрана книги «Кровь и свет Галагара».

Вдоволь хлебнув речной воды, свалившийся с плота Нодаль хотел было плыть – и вдруг задел ногами дно. Когда он выпрямился во весь рост, оказалось, что вода здесь едва доходит ему до пояса. В тот же лум он почувствовал, как Вац Ниул сзади прыгнул к нему на закорки и весьма неучтиво потянул славного витязя за правое ухо. Быстроумный Нодаль сразу смекнул, что мальчишка управляет им, как гавардом в поводу, и безропотно повиновался. А что ему оставалось делать?

Через несколько афусов подгоняемый Вац Ниулом, он вылетел на берег, последние керпиты преодолев бегом по колено в воде. Им здорово повезло: как раз в том месте, где цурбон атаковал их плот, начиналась протянувшаяся до самого берега отмель, покрытая крупной галькой. Повезло и в другом отношении: цурбону вперед подвернулась несчастная чиюга. Вцепившись в нее, речное чудовище ушло в глубину, оставив на поверхности быстро растаявший кровавый след. А тем временем Нодаль, оседланный Вац Ниулом, уже шагал по отмели, опираясь на свою дубину.

Очутившись на берегу, славный витязь сразу же скинул с себя всю одежду, снял с шеи мешочек с кресалом (счастливая предусмотрительность опытного бродяги) и знаками показал своему товарищу, что надо развести огонь. Они находились на краю Хабрейского леса, где не было недостатка в хворосте, и вскоре пред ними заполыхал хороший костер. Вац Ниул последовал примеру Нодаля, чтобы просушить одежду и скорее согреться, но видно согреться никак не мог. Во всяком случае, когда Нодаль взял его за плечо и повернул к себе спиной, желая «поговорить», бедняга дрожал как габалевый лист.

– Хороший был цурбон? – вывел славный витязь на худенькой спине своего съежившегося спутника.

– Зубы – с палец, – зябко начертил он в ответ.

– Нам повезло, – заметил Нодаль.

– Да. Чиюгу жалко.

– И мешок.

– Да.

– Что будем есть?

– Лес накормит.

– Заночуем здесь?

– Здесь.

– На рассвете – в путь?

– На рассвете.

Вац Ниул все не переставал трястись, и «разговор» как-то не клеился. Лишь когда высохла одежда и оба смогли прикрыть наготу, дрожь его мало-помалу унялась. Поужинав печеными на углях золотистыми крупными гасалабами, собранными Вац Ниулом неподалеку, они устроились на ночлег прямо возле костра. Перед сном Нодалю вновь захотелось «поболтать», и он долго старательно описывал на спине у сладко спящего Вац Ниула лавку своего приятеля в одном из торговых кварталов Сарфо. Связки ароматного лиглона, свисающие с потолочных балок; ларь, наполненный зернами жерфа; сушеные кружочками желтые фьулты; овальные окна, золотистый свет, чистые лестерцовые половики повсюду…

Много – не скажу тебе в точности, сколько – дней спустя, пройдя через темный Хабрейский лес, миновав необъятные степи, желтыми тропами, белыми тропами, берегом Океана, пробравшись сквозь каменную паутину Набира и заросли сабирника на берегу извилистого Сара, ступим вслед за Нодалем и его маленьким спутником на знаменитый Сарфоский мост, чья крутая брабидная дуга, перекинувшись через реку, склоняется к самым городским воротам.

На мосту некогда начиналась торговля, коей славился окрест веселый Сарфо. Нет, конечно, солидные продавцы поджидали покупателей в городе возле своих лавок. А здесь шумно толпились вдоль высоких каменных перил разные мелкие сошки: продавцы певчих птиц с гроздьями плетеных клеток, наполненных щебетом, треском и свистом; менялы, бойко считавшие олы в своих деревянных лотках; укротители стриклей и огнеглотатели; непременный акробат, кувыркавшийся на перилах в самом высоком месте и обиравший зевак, жаждущих поглазеть, как он прыгнет отсюда в реку…

Но так было в прежние времена, а теперь, когда Нодаль и Вац Ниул шагали по мосту в Сарфо, им не встретилось почти ни одной живой души. Только крестьянин какой-то с узелком на палке обогнал на подъеме, да у самых ворот промчался мимо всадник на черном гаварде, едва не сбив их с ног.

Нодалю было известно, что в родных его местах хозяйничают криане, но, верно, и он изумился бы картине полусмерти, открывавшейся при въезде в тсаарнскую столицу имеющему глаза и уши.

Ведь именно в те худые времена неведомый бродячий певец сложил печальную песню:

Ну, и так далее. А между тем, славный витязь и его спутник побрели по главной улице и вышли на базарную площадь. И здесь обычного оживления и шума – как не бывало. Но торговля шла помалу и на площади, и в прилегающих домах. Вац Ниул, следуя точным указаниям, отыскал одну, другую, третью лавку, некогда принадлежавшие добрым друзьям Нодаля. Однако ни в одной, ни в другой, ни в третьей никто не встретил их с распростертыми объятьями. Повсюду копошились незнакомые агары и слышна была только крианская речь. Отовсюду их гнали, по истрепанной бедной одежде принимая за нищих бродяг.