Чинчибирин. Да, поговорка не лжет! Люди говорят, что пьяных берегут боги, чтоб они не свалились в канаву, и не заспали своих детей, и не отвечали за то, что натворят, когда и говорить не могут, только плюются.

Ралабаль (его не видно). Я, Ралабаль, я-а-а… Я посылаю ветер, я опьяняю зельем, зеленым зельем зимнего сердца, больного гнилого ствола, где кишат муравьи, пауки, ящерицы, черви, гусеницы жесткой тьмы и гусеницы тьмы мягкой… Но раньше, чем небо покроют блохи блаженного мрака, я должен вернуться на свой сторожевой пост. И еше – я скажу, что идут пастухи со стадом, я. Ралабаль, я-а-а-а-а!..

Чинчибирин. Подожди, Ралабаль, знаток ветра! Взберемся на дерево, продолжим беседу, и рассуди нас с Гуакамайо. Ты слышал наш спор.

Гуакамайо. Никуда я не полезу, я пьяный, и зубы у меня болят.

Ралабаль (его не видно). Без лишних слов влезем ни деревья, то пастухи испугаются такой большой пестрой птицы и воина об одной стреле.

Чинчибирин. Лезем! Листья опадают от дыханья Ралабаля. Мы не слышим друг друга, только ветер гудит. (Подталкивает Гуакамайо.) Иди,я помогу! Лезь первым… Осторожно… Сломаешь кость, придется вставлять початок.

Гуакамайо хнычет и всхлипывает, пытаясь влезть на дерево.

Гуакамайо. Хнык!

Чинчибирин. Вверх!

Гуакамайо. Хнык!

Чинчибирин. Вверх!

Гуакамайо. Хнык!

Хуваравиш (его не видно). Быть не может! Быть не может! Так говорит пастухам сердце, одолевая туман, густой, тяжелый и мокрый, мокрей дождя.

Ралабаль (его не видно). Молчи, Хуваравиш, повелитель бессонных песен!

Это не пастушье сердце. Это топорщится ворс их грубых рубах, промокших, как губка, от тумана, подобного млечному соку трав.

Чинчибирин. Вверх!

Гуакамайо. Хнык!

Хуваравиш(его не видно). Что знаешь ты, Ралабаль? Ты шатаешься, как пьяный. Ты врываешься, куда хочешь, льешь воду, калечишь деревья, сносишь дома…

Ралабаль (егоне видно). Я, Ралабаль, я-а-а… ветер… свободный… дикий. Не будем препираться, хоть и хочется нам укусить друг друга! Верни пастухов – тут сводят счеты Чинчибирин и Зеркальная Слюнка.

Чинчибирин. Вверх!

Гуакамайо. Хнык!

Они так и не лезут на деревья.

Хуваравиш(за сценой). Я, Хуваравиш, повелитель бессонных песен, верну пастухов в надвинутых на уши сомбреро, в деревянных сомбреро-ведрах, пропахших молоком и козьей шерстью. Я верну пастухов, обутых глиной, чьи пальцы, словно ложки, черпают землю, а старые штаны пестры, как здешний край! У этого – туча на заду, у того – мотылек на ноге, у третьего – на спине цветок. Бабка Заплатница разрисовала их одежду…

Чинчибирин. Повелитель бессонных песен, верни пастухов, стрела моя ждет не дождется пестрой крови обманщика!

Гуакамайо. Верни их, но раньше спроси – пастухи знают средства от зубной боли. Где мои прекрасные зубы – кости рта? Проклятые колдуны насовали имеете них маисовые зерна.

Ралабаль (за сценой}. Они остановились, они идут назад, им не понравился этот путь. Спасибо тебе. Хувараниш! А теперь, хотьма миг, посыплем ноги землею и послушаем спор Чинчибирина с Зеркальной Слюнкой!

Хуваравиш (за сценой). Я дам Великой Слюнке то. что пьют пастухи, когда холодным утром у них но рту горят гнилые зерна маиса, которых не выплюнешь. Я, повелитель бессонных песен, знаю, как страшна зубная боль.

Ралабаль(за сценой). Я. Ралабаль, я-а-а-а… Я принесу питье и стану видимым, чтобы дать его выпить… Страшна зубная боль…

Становится видимым.

Отпей из праздничной чаши, и боль пройдет. Ты перетер зубами слишком много лжи.

Гуакамайо. Квак, квак, квак! Квак, квак, квак! (Опускает клюв в чашу и жадно тянет снадобье.) Где мы? Зубы не болят, ты – чародей, Ралабаль. Когда проходит такая боль, – а моя прошла, как не бывало. – кажется, что ты на другом свете. Вот я и спросил: "Где мы?" Я был себе гадок, а теперь я опять себе нравлюсь.

Хуваравиш (за сценой). Ралабаль дал тебе питье, сменяющее боль на радость. Стрела смерти поражает, как надо, только тех, кто доволен. Кто умирает довольным – не умирает. Если б я готовился к смерти, я попросил бы у Ралабаля его питья.

Чинчибирин. Ну, аку-квак, продолжим спор. Я хочу переспорить тебя, пока ты весел.

Гуакамайо (хохочет). Квак-квик, квак-квик, квак-квик, квик-квак, Квак-аку-квак, аку-квак, кви-ква-квак!

Чинчибирин. Если я переспорю, я застрелю тебя и. покаты не остыл, обмету тобой, как метелкой, озера и реки, посеревшие от твоей лжи.

Хуваравиш (за сценой). Я обратился вслух. Каждый листик этих деревьев – - мое ухо. Я не упущу ни слова.

Ралабаль. Мы знали, что у повелителя песен зеленые уши. Он – Пастух Зеленое Ухо.

Чинчибирин. Ты говоришь, аку-квак, что солнце доходит до глаза колибри и возвращается назад. Почему же я вижу, как оно падает не туда, откуда вышло, а в другом краю неба?

Гуакамайо. Так оно и есть. Солнце доходит до глаза колибри и возвращается. Вечерний путь, другая половинка лука.-олпн обман (хрипи), настойчиво), обман, обман, аку-квак…

Хуваравиш (его не видно). Пойду поищу Бабку Заплатницу! Она возьмет иголку с ниткой и пришьет к моим ушам эти бредни. Ралабаль. Помолчим, пусть говорят.

Чинчибирин (резко). Что я вижу, то вижу, и это не обман! Я вижу, как прячется солнце, описав дугу в трехцветном чертоге, и прячется оно не там. откуда вышло! Что я вижу, то вижу! Гуакамайо. Мы попусту тратим слова!

Чинчибирин. Нет!

Гуакамайо. Аку-квак? Ты. наверное, отпил из чаши. Глаз колибри – маисовый зуб Солнца.

Чинчибирин. Ты говоришь, ему больно… у него болят зубы, оно не идет по вечерней дороге, а возвращается по утренней назад.

Гуакамайо. Вечера нет. он – наважденье… Чинчибирин. Вот ты и запутался! Если солнце идет назад, кто же справляет свадьбу ночью? Ночь создана для женщин. Женская грудь- как птичье гнездо. Кого же переодевают, чьи вечерние одежды сменяют на одежды мрака и красные рубины на черные камни тьмы? Ты говорил так сам! Я тебя поймал на слове, победил твоим же оружьем!

А та, кто делит с ним ложе до зари…

Гуакамайо. Покровители наши ушли. Где Хуваравиш? Ралабаль. Я не ушел, и я не здесь.

Гуакамайо. Я все объясню. Слушай, Чинчибирин, и запомни крепко, словно Бабка Заплатница вдела в иглу волос своей слюны и пришила мои слова к твоему сердцу!

Чинчибирин. Я слушаю, я жду твоих слов, Зеркальная Слюна. Гуакамайо (торжественно). Солнце восходит, достигает глаза колибри в середине неба и движется назад, отражаясь в другой половине небосвода, в огромном зеркале.

Потому меня и зовут Великой Слюнкой Обманного Зеркала! Это мы, слюнки зеркала, создаем мир. Ночь, созданная для женщин, – обман. Солнце не достигает ночи. Туда является его отражение. Женщина получает выдумку, а не правду. Кукулькан не спит с ней, и любит она только его образ.

Чинчибирин. Ты играешь словами! Камень из моей пращи разобьет это зеркало, и Кукулькан, мой великий господин, будет любить ту, кто осталась с ним до зари.

Гуакамайо (удивленно). Чинчибирин, убей меня, пусти стрелу – но не мечи камня!

Чинчибирин (целится). Я убью тебя алой стрелой! Гуакамайо. Нет! Возьми ту, что подобрал в Краю Изобилья! Чинчибирин (удивлен, что тот знает его тайну). Желтую? Гуакамайо. Квак! Когда ты се подобрал, она не была стрелой!

Чинчибирин. Она была цветком… Желтым цветком яй…

Гуакамайо. Желтая стрела – невеста Кукулькана. Она будет с ним до зари!

Чинчибирин (стиснув зубы, отступает медленно, закрыв лицо рукой; другая рука беспомощно повисла, в пальцах – уже бесполезный лук и алая стрела).

Яи, желтая стрела… стрела… моя стрела… Яи…Яи…

Гуакамайо. Ты -лучник! Лучник! Яи – стрела! Я – радуга, аку-квак!