— Pourquoi parler de ces choses, chère amie, vous savez les raisons, pourquoi il est impossible de faire autrement.⁷⁰

Отецъ прошелся по комнат

ѣ

и с

ѣ

лъ [22] опять на кресло. Н

ѣ

сколько минутъ они молчали. Maman опять продолжала: «Н

ѣ

тъ, я не вижу, отчего ты не возьмешь векселей отъ меня. Отецъ опять всталъ и, покрасн

ѣ

въ и подергиваясь: «Ne revenons pas sur ce sujet, ma chère. J’ai dit — онъ сд

ѣ

лалъ удареніемъ на этомъ слов

ѣ

— que c’est une chose, que je ne ferai jamais».⁷¹

Maman тоже встала и, взявъ его за руку, начала говорить съ сильнымъ жаромъ, что съ ней р

ѣ

дко бывало: видно было, что она р

ѣ

шилась. Я воображаю, какъ она была хороша въ эту минуту. Какъ покрылось легкой краской ее прекрасное лицо, какъ загор

ѣ

лись ее черные умные глаза. (Мими, которая подслушивала и подсматривала въ щелку, говорила, что это одинъ разъ только она вид

ѣ

ла, что maman высказала всё, что у нее было на сердце.)

— Я, 14 л

ѣ

тъ живя съ тобой, совершенно счастлива, я не раскаиваюсь въ томъ, что осудили бы другіе люди, потому что это суждено было Богомъ. Ежели бы мн

ѣ

Богъ позволилъ избрать новую жизнь, я только просила бы прожить сначала эти 14 л

ѣ

тъ опять также безъ всякой перем

ѣ

ны. Ежели я пожертвовала, какъ говорятъ, для тебя общественнымъ мн

ѣ

ніемъ, то эта жертва только усиливаетъ мою любовь и благодарность за твою любовь ко мн

ѣ

⁷²—я жертвы этой не чувствую. Я была совершенно счастлива, говорю я, но участь д

ѣ

тей, за которую я боюсь, не знаю почему, тревожитъ меня. Я на д

ѣ

тяхъ ожидаю наказанія за свою любовь, страсть, и это наказаніе будетъ для меня ужасно! Я могла вс

ѣ

мъ жертвовать для своего счастья, когда на мн

ѣ

не лежала обязанность матери; но теперь я мать!—

Ты говоришь про причины, которыя не позволяютъ теб

ѣ

сд

ѣ

лать того, о чемъ я прошу тебя. Я знаю, что ты благороденъ, но ты дурно понимаешь [23] благородство. Это эгоистическое дурное чувство, то чувство, которое м

ѣ

шаетъ теб

ѣ

взять отъ меня векселя. Ты и я мы должны сд

ѣ

лать это, иначе на насъ ляжетъ обвиненіе д

ѣ

тей и гн

ѣ

въ Бога. Ты боишься молвы. Напрасно. Судьба д

ѣ

тей твоихъ такъ важна, что я бы на твоемъ м

ѣ

ст

ѣ

забыла бы о молв

ѣ

и о ложныхъ правилахъ чести, я бы вс

ѣ

мъ прямо сказалъ, что я д

ѣ

лаю, и пускай обвиняютъ, не понимаютъ меня. Это д

ѣ

ло такъ важно, такъ велико, что нельзя, я не понимаю, какъ думать объ осужденіи! —

— Успокойся, мой другъ, я сд

ѣ

лаю все, что ты хочешь, какъ ни больно мн

ѣ

это будетъ.

— Сколько разъ просила я тебя просить Государя объ узаконеніи нашихъ д

ѣ

тей, или сд

ѣ

лать сд

ѣ

лку съ Княземъ. Ты не соглашаешься на это. Я знаю отъ чего. Опять отъ того, что ты благороденъ и деликатенъ, но ты не знаешь того чувства матери и того страху сд

ѣ

лать несчастіе д

ѣ

тей, который заставляетъ меня говорить в

ѣ

щи, о которыхъ больно вспоминать, о которыхъ я не думала, но чувствую, и о которыхъ ты никогда не думалъ. Я твоя жена передъ Богомъ, но теб

ѣ

больно сказать передъ вс

ѣ

ми, что связь наша незаконная; ты боишься оскорбить меня, говоря и напоминая объ этомъ. Ты ошибаешься, твое благородство ввело тебя въ ошибку. Мн

ѣ

легче слышать, когда ты говоришь прямо, откровенно обо мн

ѣ

и моей страсти, ч

ѣ

мъ когда ты говоришь такъ, что я вижу, ты боишься затронуть н

ѣ

которыя струны, какъ будто они постыдныя. Я давно уже дала себ

ѣ

и Богу отчетъ въ своемъ поступк

ѣ

, [24] я ничего не боюсь! Проси Государя узаконить д

ѣ

тей, говори прямо обо мн

ѣ

— мн

ѣ

легче будетъ. — Да, Alexandre, теперь только, когда я начинаю предвид

ѣ

ть участь моихъ д

ѣ

тей, я начинаю раскаиваться. —

И Maman заплакала, ей больно было, что она увлеклась и невольно оскорбила отца. Онъ тоже былъ растроганъ, слезы были у него на глазахъ.

— Какъ можетъ раскаиваться ангелъ, прости меня. Приказывай мн

ѣ

, и я буду исполнять. — Это были только слова. — Но maman уже перешла отъ настроенности высокаго материнскаго чувства къ исключительному чувству любви къ одному челов

ѣ

ку. Отецъ просилъ простить его, ежели онъ виноватъ; об

ѣ

щалъ исполнить все, ежели будетъ возможно; ув

ѣ

рялъ въ, любви, просилъ забыть этотъ тяжелый для него разговоръ. Нарисовалъ ей блестящую картину нашей молодости въ его дух

ѣ

, говорилъ, что перем

ѣ

нить теперь этаго невозможно, но что, бывши въ Москв

ѣ

, онъ будетъ хлопотать о узаконеніи насъ, возвратившись, возьметъ отъ нее вексель (онъ над

ѣ

ялся выиграть довольно, чтобы отъ себя дать намъ достаточный капиталъ). Maman не им

ѣ

ла, какъ я говорилъ, силы возвратится къ прежнему разговору и ослаб

ѣ

ла подъ припадкомъ н

ѣ

жности. Судьба наша осталась въ рукахъ отца, котораго р

ѣ

шеніе завис

ѣ

ло отъ хорошей или дурной вены два вечера въ клу[б

ѣ

].

Долго еще сид

ѣ

ли мы наверху, долго безсмысленно [25] смотр

ѣ

лъ я въ книгу діалоговъ. Карлъ Иванычъ былъ такъ взвинченъ, что и р

ѣ

шительно, кажется, никогда не хот

ѣ

лъ кончить несноснаго класса. Онъ безпрестанно сердился, сморкался, б

ѣ

галъ к Н[иколаю] Д. жаловаться на вс

ѣ

хъ и на все и даже зажмуривалъ глаза, когда мы ему говорили наши уроки, что было всегда признакомъ очень дурнымъ для насъ.

Онъ даже сказалъ, что мы не д

ѣ

ти, a медв

ѣ

ди, и что такихъ д

ѣ

тей ни въ Саксоніи, гд

ѣ

онъ жилъ у богатаго отца, который былъ арендаторомъ, ни у Енералъ-Спазинъ, [у]кого онъ жилъ не такъ, какъ у насъ — не какъ учитель, а какъ другъ, въ доказательство чего онъ приводилъ то, что Генералъ ничего не предпринималъ, не посов

ѣ

товавшись съ нимъ. О причинахъ же, которыя заставили его оставить счастливую жизнь въ Саксоніи и у Спазина, онъ умалчивалъ. Впрочемъ, заключилъ онъ, когда сов

ѣ

сть чиста, то нечего бояться, и что онъ не ожидалъ благодарности никогда и знаетъ очень хорошо, чьи это все штуки (Мими). Онъ желалъ счастья этимъ людямъ, ему же было все равно, и онъ полу-отчаяннымъ полу-грустнымъ жестомъ показывалъ, что онъ многое бы могъ сказать, но не стоитъ того.

Уже было безъ четверти часъ (а въ часъ ровно садились об

ѣ

дать). Карлъ Иванычъ не од

ѣ

вался, и не по чему р

ѣ

шительно нельзя было зам

ѣ

тить, что онъ скоро нам

ѣ

ренъ кончить. Изъ буфета долеталъ уже до насъ стукъ тарелокъ. Я слышалъ, какъ папа вел

ѣ

лъ давать од

ѣ

ваться. Вид

ѣ

лъ, какъ прошла дворовая женщина мыть тарелки. Слышалъ, какъ въ столовой [26] раздвигали столъ и уставляли стулья. Скоро, скоро позовутъ насъ. Одно только можетъ задержать. Я вид

ѣ

лъ, какъ посл

ѣ

разговору въ кабинет

ѣ

maman, Мими, Любочка и Юзинька пошли въ садъ и не ворочались. Но вотъ, кажется, видн

ѣ

ются ихъ зонтики. Н

ѣ

тъ, это Мими съ д

ѣ

вочками. Ахъ! да вонъ и Maman идетъ. Какъ она тихо идетъ и какая грустная, голубушка. Зач

ѣ

мъ она не

ѣ

детъ съ нами? А что, ежели мн

ѣ

сказать папа, что я не за что безъ нее не по

ѣ

ду, обнять ее и сказать: «Умру, папа, а съ maman не разлучусь». В

ѣ

дь в

ѣ

рно онъ меня оставитъ, и тогда мы съ Maman и съ Любочкой будемъ всегда, всегда вм

ѣ

ст

ѣ

жить, я дома, буду учиться, буду писать братьямъ, а потомъ, когда выросту большой, дамъ Карлу Иванычу домикъ, онъ будетъ жить всегда въ Красномъ, а я по

ѣ

ду служить и, когда буду генераломъ, женюсь на Юзиньк

ѣ

, привезу его родныхъ изъ Саксоніи, или н

ѣ

тъ, лучше я ему дамъ денегъ, и пускай онъ

ѣ

детъ. Много мечталъ я о генеральскомъ чин

ѣ

, о Саксоніи и о любви. Maman, которая за то, что я съ ней останусь и буду генераломъ, будетъ любить больше вс

ѣ

хъ братьевъ. Какое гадкое эгоистическое чувство! —