Он часто ею пользовался…

Талейран

8 1815 года Людовик XVIII вернулся в Париж, где восторженное население встретило его каламбуром:

– Да здравствует наш папаша из Гента!94 Он улыбнулся, помахал рукой, пустил слезу и поехал в Тюильри, где нашел свое кресло на колесиках. Удобно устроившись в нем, он облегченно вздохнул. Затем, сверкая глазами, вызвал к себе Фуше:

– Ну, расскажите-ка, что Он здесь делал в течение этих трех месяцев?

Герцог д’Отрант прекрасно знал характер Людовика XVIII. Он знал, что монарх спрашивал его вовсе не о политической деятельности Наполеона. И он начал сальным тоном описывать галантные истории, которые были у императора во время Ста дней.

Толстяк-король слушал, теребя пальцами свою нижнюю губу. Он получал явное наслаждение. Несколько раз он, словно гурман, требовал подробностей о позах, которые любила принимать мадам Пеллапра во время занятий любовью, и о том, как Наполеон задирал юбки Марии Валевской перед тем, как на углу стола воздать ей быстрые почести…

– Расскажите-ка еще разок, как он овладел ею в Польше…

И бывший министр полиции, знавший все обо всех, рассказал, стараясь использовать все выражения своего похабного словарного запаса, зная, что монарху это весьма нравилось.

Этой сцене суждено было повторяться ежедневно.

Импотент с изуродованными подагрой ногами, Людовик XVIII, не имея сил делать ничего подобного, был вынужден ограничиваться умственным и словесным распутством. Он знал невероятное количество сальных анекдотов и похабных историй, которые с огромным удовольствием рассказывал друзьям…

«Уже давно, – рассказывает одна из авторов мемуаров, – для Его Величества любовь существовала только в воспоминаниях. Он был графом Прованским и графом Лильским, регентом, королем Франции, но природа позволяла ему только невинные развлечения с противоположным полом: похлопывания по щечкам, робкие взгляды за распахнутые уголки платья, оседания на ковер для того, чтобы испытать удовольствие от того, что его поднимают белые ручки, не имеющие сил долгое время удерживать вес того, кто на весах судьбы перевесил Наполеона, – таковы были самые распутные его поступки. Затем шли похабности или элегантные непристойности, кое-какие распутные выражения, – словом немного добродушия и много ума. И все это для того, чтобы менять темы разговора и приятно провести время. В отличие от всех наших других королей, которые зевали и требовали, чтобы их развлекали, Людовик XVIII развлекал нас, чтобы самому поразвлечься»95.

– Умный человек сумеет выпутаться из любого положения, – любил повторять монарх.

Таким образом, он даже попытался разрушить ту неприятную репутацию, которой пользовался среди придворных дам Людовик XVI. Поскольку эти дамы заявляли, что его мужская сила оставляла желать лучшего и что для того, чтобы воздавать почести Марии-Луизе Савойской, своей жене, он был вынужден прибегать к «возбуждающим средствам».

Во всех газетенках того времени можно найти отзвуки этих сплетен96.

Стараясь свести на нет нехорошую славу и действие этих сплетен, а также показаться достойным потомком прославленного Дон Жуана, монарх с удовольствием рассказывал очень пошлые истории, в которых выставлял себя главным героем. Послушать его, так у него в постели перебывали в свое время все молодые женщины, которые окружали в Версале Марию-Антуанетту. С увлечением, забавлявшим его близких, он подробно описывал «лужайку» каждой из этих дам. Естественно, никого это не убеждало, но все делали вид, что верят во все эти выдумки.

И все же однажды слушатели позволили себе выразить сомнение.

В тот день Людовик XVIII заговорил о том несчастном, который влюбился в королеву Марию-Антуанетту так сильно, что потерял разум97.

– Мы с графиней Прованской, – сказал монарх, – гуляли на главной алее Версаля. Нас сопровождали фрейлины графини. Вдруг из-за кустов на нас набросился воздыхатель королевы. Сильно испугавшись, графиня Прованская лишилась чувств и повисла у меня на руках; дамы окружили ее, и нам не без труда удалось привести ее в чувство. Я был очень взволнован этим происшествием, поскольку имел все основания предполагать, что графиня была в положении, которое требовало большого внимания к ее здоровью.

Этот столь неожиданный конец рассказа был встречен громовым раскатом смеха, сигнал к которому был дан графом д’Артуа и герцогиней Ангулемской. Но на лицах всех тут же появилось серьезное и испуганное выражение, поскольку все увидели, как король нахмурил брови и обвел присутствующих гневным взглядом. Потом он обратился к герцогине Ангулемской:

– Не объяснитесь ли вы, племянница, что смешного вы нашли в моей истории? Я говорил о вашей матери – королеве и не думал, что воспоминание о ней сможет вызвать ваш смех.

Герцогиня Ангулемская разразилась рыданиями98.

На другой день все было забыто. И король, еще более игривый, чем обычно, возобновил рассказы о похождениях, которыми он обогащал свое прошлое…

Для того чтобы придать больше убедительности своим галантным историям, Людовик XVIII надумал вскоре завести фаворитку – пусть даже платную…

Вначале он вызвал к себе мадам де Бальби, бывшую свою любовницу, но нашел ее старой, сварливой и малопривлекательной. Человек щедрый, он выделил ей пенсию в память о ее ушедших чарах и расстался с ней.

Немного погодя он пригласил в «замок» (так называли дворец Тюильри) мадемуазель Бургуэн, актрису из «Театр-Франсе», чьи «горячий голос и округлый задок» уже были отмечены Наполеоном. Он наговорил ей кучу комплиментов, усадил рядом с собой и похотливым жестом приподнял ее юбку.

Актриса была женщиной хорошо воспитанной. Она и бровью не повела, предоставив королевской руке произвести эти нахальные исследования. По прошествии нескольких минут бедный монарх, с налившимся кровью лицом, вздохнул:

– Никогда до сегодняшнего дня я не сожалел о том, что мне уже шестьдесят лет!

Затем он сунул палец за корсаж мадемуазель Бургуэн, извлек из-под него одну из грудей, долго любовался ею с грустным выражением на лице и, наконец, заправил ее обратно.

– Что ж, – прошептал он, – как говорил король Дагобер своим собакам, нет такой компании, которая не расходится!..

Слегка разочарованная, актриса ушла. Но на другой день, для того чтоб отблагодарить ее за то, что она позволила так терпеливо себя ощупать, Людовик XVIII прислал ей красивую карету, запряженную двумя великолепными в серых яблоках лошадьми, и очаровательный позолоченный несессер, в котором лежало тридцать тысяч франков…

Затем король приглашал в Тюильри многих молодых женщин – среди прочих мадам Пренсто, сестру его министра господина Деказеса, и мадам де Мирбель.

Когда эта дама вошла в его кабинет, он начал с того, что рассказал ей несколько чрезвычайно вольных историй. Затем прочел несколько распутных стихов, которые сочинил лично для нее. Потом стал ее гладить…

Чаще всего он ограничивался робкими прикосновениями, играми светского человека и утонченными пошлостями.

Но иногда ему случалось желать большего. В такие дни он раздевал свою жертву и забавлялся тем, что старался попасть в ложбинку между грудей шариками из тысячефранковых банкнот.Это была уже настоящая оргия!..

Все эти женщины, приходившие в Тюильри, чтобы дать ощупать свои прелести за драгоценность, коня или несколько луидоров, конечно же доставляли монарху очень приятные ощущения, но они не давали того, чего ему больше всего не хватало: нежности и привязанности.

Этот толстый распутный гурман обладал на самом деле сердцем простой мидинетки.

Ему хотелось бы полюбить какую-нибудь любовницу, чью-нибудь супругу, какую-либо семью. Увы! Жена его уже умерла, детей у него не было. Его братец, граф д’Артуа, считал его излишне либеральным и ненавидел его за это. Его племянница, герцогиня Ангулемская, открыто вставшая на позиции ультра, с ним не говорила. Что же касается женщин, которых он принимал в своем кабинете, то он знал, что все они слишком расчетливы для того, чтобы испытать к ним привязанность.