Честняков не завершил учебу в Академии. После Кровавого воскресенья 9 января 1905 года занятия в Академии художеств были прекращены, а чуть позже приказом великого князя она была закрыта. Ефим Честняков вернулся в Шаблово. И лишь один еще раз, в 1913 году, выберется он ненадолго в Петербург, чтобы поучиться у Д. Кардовского в его академической мастерской.

Однако петербургский период многое определил в творчестве художника, в его отношении к искусству, во взглядах. Учеба у известных мастеров, освоение грамоты изобразительного искусства, изучение композиции, анатомии человека, перспективы, техники и технологии живописи — все это помогло становлению его индивидуальности.

Академические работы — обнаженная натура, пейзажи (некоторые — с подписью и оценкой И. Репина), заметки и письма Честнякова — дошедшие до нас свидетельства его упоенности искусством. «Усердие и любовь к искусству все только растет и не вижу границ этому росту: так и должно быть, когда изучаешь предмет глубже, понимаешь его все совершеннее, — читаем в одном из писем И. Репину тех лет. — Моя душа, горевшая искусством с раннего детства и только временно задавленная жизнью, воскресала с каждым днем». Учеба открыла ему многие тайны мастерства, которые раньше он ощущал лишь интуитивно. Теперь он понял, как мало для художника одной живущей в нем интуиции и как важно изучение предмета. «Чтобы любить до упоения, до трепета, до поэзии красоту форм, линий, тонов, мало природного чувства: оно говорит безотчетно, смутно. Изучение раскрывает целый мир наслаждения, недоступный для непосвященных...» Так же, только с опытом, приходит умение мыслить образами, необходимое художнику. «Начинающий думает больше идеями, чем образами... Только опыт показывает ему, что и как можно изображать на картине... Недаром учатся композиции — в ней постоянно избавляются от данных недостатков. Идеи доступны всем, а картины только немногим и после продолжительного ученья. Например, идею о фигуре человека имеет всякий, но изобразить могут немногие».

Немало говорят об отношении Честнякова к занятиям и сохранившиеся отзывы о нем.

«Честняков обладает темпераментом художника, проникнут стремлением к учебе и тому успеху, какой от него ожидается по его способностям, мешает, главным образом, недостаток в материальных средствах. Профессор И. Репин, 7 мая 1902 г., СП, Академия художеств».

Другой отзыв подписан Д. Щербиновским:

«...Успехи Честнякова прекрасны. И. Е. Репин признает в нем талант, вполне заслуживающий поддержки на поприще искусства. Совершенно разделяя мнение профессора, подтверждаю также самое серьезное и деловитое отношение Е. В. Честнякова к занятиям».

Однажды в Куоккала, рассматривая работы Честнякова, И. Репин сказал: «...талантливо. Вы идете своей дорогой, я вас испорчу. У вас способности... вот и продолжайте дальше... кисточкой заканчивайте, как вам самому нравится... Вы уже художник. Это огонь, этого уже ничем не удержишь. Что еще сказать вам? Участвуйте на выставках. Создавайте себе имя, выставляйте на «Мир искусства».

Репину, сумевшему распознать самобытность Честнякова и, не довлея над нею, дать ей развиться, Репину, определившему тот огонь, который горел в душе Ефима, и поддержавшему его, он был благодарен всю жизнь. «Вы мне помогли выбраться на это поприще, многому научили, положили фундамент всего, показали Вашим руководством — как нужно учиться и в чем суть искусства, показали мне меня самого, я увидел — что я такое — благодаря Вашему руководству», — писал Честняков учителю в одном из писем.

Он будет вспоминать И. Репина всю жизнь. И много лет спустя напишет сыну его, Юрию Репину: «Передайте Илье Ефимовичу, что в итоге я всегда благодарен ему: чем бы стала жить душа без искусства? Оно — жизнь души».

Он возвращался в Шаблово, словно обретя вторые крылья: помимо любви к искусству, всегда владевшей всем его существом, в сердце поселилась вера в себя. В знании он нашел опору, в одобрении И. Репина — силу. Он знал отныне, что ему делать, и знал, как делать. И главное, был убежден, что в деревне сейчас он нужен, как никогда — в деревне, где начинались волнения и бунты, предвестники новых изменений, близость и необходимость которых Честняков особенно остро ощутил, пожив в Петербурге, где стал свидетелем резких социальных контрастов и усиливающейся классовой борьбы. Участившиеся народные волнения, стачки и демонстрации радовали его.

Еще в 1902 году в письме И. Репину он писал: «...терпит, все терпит великий народ, все еще не исстрадалось сердце его, — и поет он песню беспредельно глубокой тоски о чудесно прекрасной жизни, о поруганной правде, о примирении добра и красоты.

Когда же ты, народ великий, восстанешь грозно на своих тиранов, стряхнешь с могучих плеч позорное ярмо, вздохнешь свободно широкой грудью, и заговоришь, и запоешь, и заиграешь на удивление миру чудными аккордами твоей высокой, благородной, богатой артистической души?..» И вот теперь, он видел, изменилось что-то в людях, подняли они голову, осознали себя и готовы к открытой борьбе за правду и свободу.

В Петербурге Честняков и сам, как никогда ранее, испытал всю несправедливость, идущую от социального неравенства людей. «Одним удобство и почет, сребро и золото течет, а у других не жизнь пока — томятся в голоде, нужде, дрожат без хлеба на дожде». Он убедился, на собственном опыте, что если он в домашнем тулупе и в лаптях и «не золочен», то все двери перед ним закрыты. Его страстное желание учиться, которое все росло и росло, постоянно наталкивалось на невыносимые материальные трудности. Репин был и здесь прав: в достижении еще больших успехов Честнякову мешала нужда. Петербург требовал денег на каждом шагу: «Идут на хлеб четвертаки, и на трамваи пятаки, от шляпы старой до сапог стоишь, одеждою убог», — писал он в автобиографических записках «Приехал к Невским берегам», написанных после второй поездки в Петербург.

Е. Честняков. Автопортрет в юности. Рисунок из записной книжки.

Страница из записной книжки Е. Честнякова.

Безденежные родители тоже не могли ему помочь. Помощи ждали от него. «Льзя ли расписать церковь? — спрашивают в письмах. — Себя прославишь и нас обрадуешь...» В поисках заработка, чтобы хоть сколько-нибудь помочь им, Честняков готов «исполнять хотя бы и розничную малую работу то здесь, то там: у одного на рубль, у другого на полтинник», но и с этим не получается. Надежда на то, что, посмотрев его работы, ему посодействуют денежно, тоже не оправдывается: «Таскаюсь с грузом по городу (верст по семи, может быть). Пальто изорвалось на плечах от лямок. Смотреть, кажется, не скупятся... но для дела толку никакого. Знакомлю со своими произведениями и идеями».

Размышляя о причинах столь бедственного своего положения, Честняков впервые задается вопросом: «Нет жизни душе моей, как и моим соплеменникам... Не имеет ли значения, что сын бесправного племени?..»

Вот почему радует его пробуждение народное... Вот почему революционные события не оставляют его равнодушным. В феврале 1901 года он уже был среди студентов, устроивших демонстрацию перед Казанским собором, чтобы выразить свой протест против решения оберпрокурора святейшего синода об отлучении от церкви Л. Н. Толстого — отлучении, которое, по словам С. А. Толстой, «вызвало негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа» (см. кн.: Русские писатели в Москве. М., 1973, с. 587). Он был свидетелем и Кровавого воскресенья, показавшего истинное лицо царизма. И можно полагать, что не только свидетелем, но и участником — не случайно же, вернувшись в Шаблово, Честняков попал под полицейский надзор.