Страница из записной книжки Е. Честнякова.

Отправляясь в Шаблово, Честняков возвращался к истокам, к тому роднику, соки которого его питали с рождения. Сам крестьянин, он прекрасно знал, не умом только, но и сердцем, душу мужика. Их интересы совпадали, и думы были общие, и «воспроизводить» их было для Честнякова не задачей, поставленной временем, а самой сутью — и творчества, и жизни вообще. «Вот перед Вами русский, сын народа, из самого сердца его, и страдающий за него до глубины души и жаждущий только труда для служения жизни», — в этих строках, написанных И. Репину, весь Честняков: его национальная гордость, народность, жизнелюбие и высокая одухотворенность.

Без малого девяносто лет прожил Ефим Васильевич Честняков. Природа щедро одарила его. Живописец, скульптор, литератор, музыкант, фольклорист, философ, педагог, организатор... Все это словно в подтверждение его собственной мысли о том, что человек приходит на землю, чтобы совершенствоваться и создавать красоту вокруг себя.

Как-то, читая «Муки и радости» Ирвина Стоуна — о жизни и творчестве Микеланджело, — задумалась над строкой: он сравнивает живописца с землепашцем, на ниве которого родятся одни хлопоты. Тут же подумала о Честнякове: а если живописец еще и землепашец? Бросая в землю пшеничное зерно, Честняков растил хлеб — это была одна его нива, одна создаваемая им на земле красота. На ниве своего искусства он творил другую красоту: пробуждал в людях доброту, веру в счастье, любовь к земле и стремление к братству, к миру с его изобилием и всеми земными человеческими радостями.

Трудна была и та и другая нива... Но как радостно видеть росток пробудившейся в зерне жизни! И какое счастье для художника, если рождаемый им мир одухотворяет и окрыляет людей, возвышает их и зовет к творчеству!

Честняков-художник понимал свою миссию широко — как человека-творца, реформатора, сеятеля добра и борца за правду. В письме он делился с И. Репиным замыслом одной из своих картин: «Реальная фигура — художник, остальное — воплощение его идей, стремлений. Муза с факелом и венком в руке, наука в образе старца, указывающего на книгу мудрости; добро — кроткое дитя; борьба за правду — фигура с энергичным движением... Душа художника — хаос сильных желаний; он чувствует, любит жизнь... он мучится ночи без сна, ломая беспокойную голову: как бы захватить все — искусство, науку, бороться за правду... чтобы и он жил и кругом бы кипела прекрасная жизнь, чтобы жизнь пела сплошной музыкой, чудными аккордами...»

Он мечтал о прекрасной жизни, а видел, как народ «задавлен и духовно, и материально», какая во всем бедность. Он мыслил о переустройстве деревни: о новом землепользовании, о механизации хозяйства, проблемах орошения земель и выращивания разных сельскохозяйственных культур, — а понимал, что русская изобретательность беспомощна, исчезает русская самобытность, истоки которой — в далеком прошлом народа, что «все обезличившее себя заняло первенствующее место, а великое русское задавлено и осмеяно и вынуждено молчать до «будущего»: тогда оно польется могучей рекой... Через несколько лет после возвращения из Петербурга он писал Н. А. Абрамовой: «Множество людей делают что-то для своего пропитания, мало думая о более существенном, не случайном... Душа исстрадалась, что мало делается для коренного воздействия на жизнь... жизнь мало совершенствуется, тянется по кочкам и болотинам... тогда как давно пора устраивать пути и дороги... могучую универсальную культуру».

Что мог сделать для «коренного воздействия на жизнь» русский крестьянин в дореволюционной России с ее патриархальным деревенским укладом, нищетой и вечной нуждой? Честняков понимал, что ничего не мог. Он и сам задыхался от изнурительного труда на пашне и об искусстве, к которому тянулась душа, писал: «На крестьянскую ломовую работу у меня уходит лучшее время. От нее и питаюсь. А от искусства в деревне жить... нельзя... Ведь это не лапти плести, при лучине вовсе неловко... В деревне в эти годы мне с искусством беда». Но он понимал причину такого бедственного положения народа — она в несовершенстве государственного строя: «потому что в стране не мы хозяева», — как писал он. Он считал, что делать что-то «по возможности желательно», и хотел, чтобы люди это тоже поняли.

Боль за народ, который «вынужден стыдиться высказывать свою душу», скрывать себя, потому что его не уважают, будила в нем желание помочь людям раскрепоститься, чтобы человек почувствовал живущую в нем силу, энергию, талант, поверил в себя.

В этом истоки той универсальной культуры, за развитие которой он ратовал, к которой стремился. И когда, спустя многие годы, он писал К. И. Чуковскому, что «с весны до осени на земле, пока не снег, дня досужего» ему нет и «за труд ученый» свой он садился лишь зимой, надо полагать, что под этим «ученым трудом» он подразумевал работу по созданию своей культуры.

Судя по всему, под «могучей универсальной культурой» Честняков имел в виду развитие культуры материальной, которая дает основу для преобразования деревни, и духовной, идущей от народной самобытности и включающей в себя культуру крестьянскую (быт, труд, фольклор, народные обряды и обычаи) и городскую (искусство, литературу, науку, мораль, просвещение и т. д.) — все, что он постиг, будучи в Казани и Петербурге. При этом он предполагал и широкие взаимосвязи с культурами других народов. «...Придет время, — писал он, — когда русский... от культуры других народов возьмет все, что ему нужно, и вместе со своим элементом создаст великую, универсальную культуру».

Конечной целью создания универсальной культуры он видел совершенствование крестьянской жизни, в которой должна быть гармония труда, свободного от насилия, и искусства. В Шаблове он пытался создать прообраз этой культуры. Создать, исходя из тех условий и возможностей, которые ему предоставляла жизнь небольшого коллектива людей, объединенных общим трудом, с которыми он рядом жил, так же, как они, работал в поле, и отличался от них лишь тем, что дальше видел и глубже понимал окружающий его мир.

Он был уже в полете, они — еще бескрылы...

«Искусство поэзии, музыки, живописи... и простой быт жизни (родной край) влекли меня в разные стороны, и я был полон страданий и думал, и изображал, и словесно писал: меня зовет искусство, и, может быть, соединю вас всех воедино и выведу миру во всем величии, красоте и славе». В крестьянскую жизнь должны были, по замыслу художника, войти музыка, живопись, поэзия. Чтобы «общественные вопросы, которые были, так сказать, сухи в рассуждениях, стали проявляться образами через искусство... и словесность». То есть нужно рассказать людям о сложностях жизни через образы поэтической фантазии. Опоэтизировать крестьянский быт и труд, облачить их в сказочные одежды. Заставить людей победить равнодушие, задуматься о жизни. Только через активное ко всему отношение, через эмоции человек способен осмыслить и осознать свое положение и, как следствие, испытать стремление к его изменению. Без человеческих эмоций, писал в одной из работ В. И. Ленин, «никогда не бывало, нет и быть не может человеческого искания истины (См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 112.).

Все, что делал Ефим Честняков в Шаблове, было направлено на одно: пробудить эмоции и фантазию людей. И лучше всего этому служила сказка, близкая и понятная народу издревле и живущая в крестьянской среде «полной жизнью», по словам известных собирателей сказок братьев Соколовых.

Ефим полюбил сказку с детства. В овине, где дед сушил снопы, он мог сидеть часами и слушать его сказки про кикимору и соседушко, про Лесного и Вихра, бабу Ягу и вещего Бурку. «Дедушка был мастером рассказывать про свои приключения, рассказывал он и сказки, и, не забуду, как чудесно рассказывал»... Когда-то посредник, учивший отца Ефима грамоте, подарил ему несколько лубочных картинок. Ефиму особенно нравилась одна — «Мудрец юноша на берегу моря». Она «навевала особенные впечатления, мечту... смутно грезились какие-то чудесные страны, где никогда не бывает зимы,.. горы... море. Что-то такое хорошее, умное, неизведанное. И я задумывался», — рассказывал художник в одном из писем. Знала сказки и мать. Но больше всего он любил слушать бабушку, которая в раннем детстве имела на него самое сильное влияние. «Она много рассказывала сказок и про старину, которую любила и хорошо умела передавать... Поэзия бабушки баюкала, матери — хватала за сердце, дедушки — возносила дух». Уже тогда вымышленный сказочный мир в его детском сознании переплетался с реальным и становился столь же понятным и ощутимым.