Пройдя необходимое медицинское обучение (и это было также обязанностью сестер), постоянно консультируясь с профессиональными врачами, она брала на себя самую ответственную работу в своей больнице: ассистировала при операциях, делала перевязки. Непременными спутниками ее как строгой наставницы оставались мягкие слова утешения, подбадривания. Ее медицина была на самом высоком уровне — медицина милосердия. Поэтому и сестры проходили эту школу с безупречным послушанием. И результаты давали удивительные плоды.

Пациенты всегда вспоминали редкую доброту Елизаветы Феодоровны. Одно только присутствие, говорили они, оказывало на них успокаивающее действие и облегчало их страдания, от нее исходила целебная сила, которая помогала им безропотно переносить боль. Их укрепляли ее молитвы.

Безнадежные больные выздоравливали под ее присмотром. Однажды к ней доставили погибающую от тотальных ожогов женщину, которой уже нигде не могли помочь, состояние же было критическим: гангрена. И начались перевязки, которые могла делать лишь Елизавета Феодоровна. Они были крайне мучительными и длились по два с половиной часа два раза в день. От язв исходил отвратительный запах. Высокая матушка продолжала ухаживать за больной до тех пор, пока, наконец, смертельный недуг не был побежден. К удивлению всех докторов, больная пошла на поправку.

Повседневный быт, личная обстановка, распорядок дня матушки Елизаветы также говорили о жизни подвижницы: спала на деревянной кровати без матраца и на жесткой подушке. Сон, как правило, продолжался часа три, редко больше. В полночь вставала для молитвы, после чего обходила все палаты больницы, а у постели страдающего тяжелобольного могла задержаться и до утра: щадила своих сестер-тружениц. Строго соблюдала посты (от мяса отказалась навсегда, со дня трагической гибели мужа) и во всем старалась подражать монахам-подвижникам. Они были близки ее душе.

Она утешила и обратила к вере революционного рабочего , привезшего в ее больницу умирающую жену. Потрясенный уходом, сердечным словом, чуткими руками Высокой матушки, а также священной панихидой по новопреставленной, он в рыданиях просил простить его за еще недавние ненависть и резкие высказывания в ее адрес, так же как ко всему царствующему дому.

Неудивительно, что больница Марфо-Мариинской обители считалась образцовой во всей Москве. Репутация ее была настолько блестящей, что туда направлялись самые тяжелые больные из других госпиталей. Примечательно (особенно для наших сегодняшних дней), что в ней работали лучшие специалисты города, которые восприняли принципы и дух Высокой настоятельницы обители, а врачи-хирурги бесплатно проводили операции. Сама Елизавета Феодоровна обладала такими методами лечения, что ее приглашали ассистировать в другие госпитали на трудные операции.

Это было уникальное сочетание разнообразнейшего труда — необходимого, узкоспециального и общеполезного — с учебно-воспитательным процессом и, что наиболее важно, духовным окормлением. Таково лишь скупое перечисление содержания этого детища (а какова его глубина!), матерью которого являлась великая княгиня Елизавета Феодоровна.

Московский период жизни и трудов Великой княгини Елизаветы Феодоровны включает еще одну очень заметную и яркую страницу. Это знаменитый Хитров рынок, «процветавший» в те годы и вошедший в историю города, в темы литературных произведений и не сходивший со страниц различных ведомостей — полицейских, социальных и разных других. Обитателями Хитрова рынка были представители самых низких слоев общества, по всем показателям. Понятно, что нищета, пьянство, воровство, уголовная преступность и разврат считались там естественным времяпрепровождением, а различные опасные болезни — вечными их спутницами. «…Страшные трущобы Хитровки десятки лет наводили ужас на москвичей. Десятки лет и печать, и Дума, и администрация, вплоть до генерал-губернатора, тщетно принимали меры, чтобы уничтожить это разбойное логово», — писал современник той эпохи, блестящий знаток нравов и обычаев москвичей В. Гиляровский. Несмотря на все попытки правительства, Хитровка продолжала существовать. И ни одному филантропу не удалось проникнуть туда, чтобы как-то улучшить положение вещей.

И вот появилась Великая княгиня. Ее миссионерская натура, милосердная душа, разумеется, не могла пройти мимо этого безнадежно пораженного района. Она была первая из благотворителей, которая стала ходить на Хитровку. Обычно ее сопровождала одна из сестер Марфо-Мариинской обители, как правило, келейница Варвара Яковлева или Мария Оболенская, молодая княжна. На все предупреждения властей, что они не в состоянии гарантировать ей безопасность, она отвечала, что жизнь ее не в их руках, а в Божиих.

Ужасные запахи нечистот с примесью винного перегара, грязные лохмотья, жаргонный язык, потерявшие человеческий облик лица не пугали и не отталкивали Елизавету Феодоровну. Она видела в каждом таком несчастном образ Божий и говорила: «Подобие Божие может быть иногда затемнено, но оно никогда не может быть уничтожено». Конечно же, она отдавала себе отчет в том, что изменить установившийся на Хитровке «порядок» ей не удастся. Поэтому большей частью она старалась спасти детей, которые зачастую рождались прямо на улице и сразу же впитывали в себя все окружающее как должное. Елизавета Феодоровна неутомимо ходила по разным заведениям, притонам, лавкам и убеждала родителей отдать ей на воспитание детей.

Мальчики устраивались в общежития, с хорошим питанием и воспитанием, девочки — в приюты или закрытые учебные заведения. Все — под наблюдением за их здоровьем и духовным ростом.

И это — не подвиг ли?

Все сказанное и очень многое несказанное приводит к определенному выводу: Господь щедро наградил создательницу Обители милосердия благодатию Духа Святого.

Великая княгиня почти перестала ездить в Петербург. Любя свою сестру-императрицу и государя-императора, Елизавета Феодоровна, тем не менее, удалилась от них своими интересами. Она любила ездить в отдаленные монастыри, находя там уединение и покой.

Глубоко почитая преподобного Серафима Саровского, она не раз потом, после прославления святого, снова ездила в Саров, чтобы молиться у раки угодника Божия. Она ездила в Троице-Сергиеву лавру на поклонение святому преподобному Сергию Радонежскому, глубоко почитая его как святого небесного покровителя убиенного супруга: в Белгород к мощам святителя Иоасафа; в Киево-Печерскую лавру; в Оптину, Зосимову пустыни. Была и в Соловецком монастыре. По приглашению игумена Серафима Кузнецова, была желанной гостьей и в Уральских святых местах. В обителях Пермской губернии, в память ее посещения, там, в центре раскольников, был основан Елизаветинский женский скит. Наведывалась и в отдаленные, захолустные места России, заселенные, главным образом, язычниками — черемисами и вотяками.

Она любила проводить время среди монашествующих, вбирая в себя каждое их слово, уважая их быт, заимствуя их молитвенность, преклоняясь перед их монашеской мудростью. И это незаметно поднимало ее все выше по ступеням святости.

Неудивительно, что питая такое стремление к православной духовной жизни, испытывая любовь и тягу к русской православной душе, Елизавета Феодоровна могла думать провести остаток жизни в затворе, в отдаленном глухом монастыре России. Но остатку ее жизни оставалось несколько лет, и Господь уготовал их иным образом.

Интересную и нелегкую задачу выполняла Елизавета Феодоровна, продолжая свою деятельность на общественной стезе. Она занималась вопросами и конкретными делами Православного Палестинского Общества, являясь преемницей своего покойного мужа в качестве председателя этого Общества. Интересные строки оставил английский писатель Стефен Грэхам, который участвовал в паломничестве русских крестьян на Святую Землю: «…Она была покровительницей русских паломников, отправлявшихся в Иерусалим. Через Общество покрывалась стоимость пароходных билетов паломников, едущих из Одессы в Яффу. Великая княгиня построила также огромную гостиницу в Иерусалиме. Ее плодотворная работа в деле паломничества была многообразной…».