Эта истина была осознана в России уже в ХVIII столетии. Комплектуя, например, в 1740-х годах первые гусарские части иммигрантами из грузин, молдаван, сербов, исходили именно из предрасположенности этих этносов к легкокавалерийской службе, требующей подвижности, порыва, лихости. А появившиеся в 1630-х «Правила о сохранении здоровья солдат» уже прямо требовали, чтобы командиры «вникали в их (солдат – А.С.) характеры народные, и во возможности, согласовались с их природными наклонностями». Предлагалось не забывать, что татары «отличаются особенно честностию и верностию»; что поляки «с горячностию берутся за всякую новость, но малая неудача их устрашает и останавливает, любят похвалы и из честолюбия решатся на многое»; что ум «волынца» (составители различали «собственно русских», «малороссиян», «волынцев» и «литовцев», т. е. белорусов) «основателен, решителен, смел, но тяжел»; что характер «литовца» – «тихий, не мстительный, хотя долго помнящий обиды, откровенный, но упрямый» – и т. д… [3].

Что же давал солдату (мы будем говорить только о солдате, оставляя в стороне офицера) великорусский национальный характер? Пожалуй, решающими здесь были два обстоятельства.

Во-первых, вплоть до середины нынешнего столетия русский (великорусский) этнос был по преимуществу крестьянским.

Во-вторых, сформировался он на территории нынешнего Российского Нечерноземья в ХIV-ХV веках. Иными словами – в зоне рискованного земледелия, в разгар малого ледникового периода (так принято называть эпоху общего похолодания европейского климата в ХIII–XIX столетиях).

А каково было крестьянствовать в зоне рискованного земледелия в разгар малого ледникового периода – это исключительно наглядно показал в своей недавней работе известный историк-аграрник Л.В.Милов.

Суровый климат оставлял на весь цикл сельскохозяйственных работ всего 125–130 рабочих дней (примерно с конца апреля по конец сентября нового стиля: раньше было еще слишком холодно, позже – уже слишком холодно). В Западной Европе сельхозработы нельзя было вести разве что в декабре да январе; в Англии пахали под яровые и зимой! У нас же крестьянин должен был спешить, напрягая все силы – и все-таки многого не успевал. Например, заготовить достаточное количество сена для скота – при нашей, как на грех, долгой зиме среднему хозяйству с 2 лошадьми, 2 коровами и 2–4 овцами его требовалось примерно 622 пуда. Накосить, высушить и вывезти такую массу сена можно было лишь за 50 рабочих дней, а погода отпускала всего около 30. В итоге рабочие лошади всю зиму сидели на голодном пайке и весной зачастую едва держались на ногах. Но тянуть с пахотой до первой травы, чтобы хоть немного подкормить скотину, опять-таки, не позволял холодный климат… В общем, о тщательности обработки земли не могло быть и речи, а это, естественно, отражалось на урожайности [4].

К этому нужно добавить малое плодородие среднерусских почв (для их подкормки не было достаточного количества навоза – сказывалась плохая кормежка скота) и экстремальные природные явления, на которые малый ледниковый период был исключительно щедр. В том же ХV веке в Центральной России каждый пятый год отличался затяжными дождями, каждый восьмой – летними заморозками. Из ста лет неурожайными и, значит, голодными были более 40; в ХIV веке – 29, в ХVI – 45, в ХVII – 32 [5].

Уже одни эти постоянные лишения, обусловленные суровым климатом Центральной России, не могли не выработать в русском крестьянине выносливости (понимаемой нами здесь как моральная готовность к перенесению физических лишений). А, оставляя слишком мало времени на то, чтобы добыть хлеб насущный, тот же суровый климат формировал и выносливость особого рода – привычку к крайнему напряжению сил, к работе «на форсаже», работе «авральной» – без оглядки на нормы, расчеты и внешние обстоятельства.

Примеры демонстрации русским солдатом этих качеств можно приводить бесконечно. Даже знаменитый марш-бросок суворовского авангарда к реке Треббия 4–6 июня 1799 года, когда за 36 часов войска дошли по жаре 80 верст (при норме дневного перехода в 20 верст) и с ходу атаковали французскую армию, вовсе не является чем-то исключительным, характерным только для тренированных суворовских солдат-профессионалов. Например, 20–22 апреля 1915 года тот же результат – 84 версты за 36 часов, да еще по тяжелым карпатским дорогам, показал 82-й пехотный Дагестанский полк, брошенный навстречу прорвавшим наш Юго-Западный фронт германцам А. фон Макензена. А ведь мало кто из этих солдат прослужил в армии более полугода: кадровый состав дагестанцев был выбит еще осенью 1914-го – в знаменитом бою под Тарнавкой, на Козеницком плацдарме, в наступлении на Ченстохову… Здесь работала именно моральная, уже едва ли не генетически заложенная в русском крестьянине готовность к перенесению запредельных нагрузок.

Эту же мужественную готовность фиксирует и наш известный хирург Н.М.Амосов, говоря о раненых, прошедших в 1941–1945 годах через его подвижный полевой госпиталь: «Нужно мужество, чтобы переносить страдания. Страдания: физическая боль – острая, когда снимают повязку или перекладывают сломанную ногу. Тупая, постоянная, когда распирает бедро, пораженное газовой флегмоной. Когда трется гипс о пролежень на крестце. Когда месяцами болит голова после проникающего ранения черепа. Страдания: голод. Голод и жажда челюстного раненого, с развороченным ртом, не глотающего, которого не могут накормить, пока не привезут к специалистам. Страдания: холод, отсутствие постели, неудобное положение в гипсе… Сколько из них плакало и кричало в палатах при перевязках и наших хирургических процедурах? Единицы…» [6].

Надо ли говорить, какое значение имеют подобные качества в бою, требующем от человека невероятных затрат физической и моральной энергии? Эксперимент, проведенный в 1944 году в 53-й гвардейской танковой бригаде, показал, что после 12-часового боя командиры танков Т-34 теряли в весе в среднем по 2,4 кг, наводчики – по 2,2 кг, механики-водители – по 2,8 кг, заряжающие – по 3,1 кг [7]… А вот ощущения солдат прошлого века, отраженные в северорусском фольклоре [14] :

И кабы вы, да-ведь желанные родители,

И увидали бы ведь нас да на страженьице,

И на великоем ведь нас да кроволитье;

И так вы пали бы, желанны, о сыру землю, И вы бы померли, победны, да ведь со-страсти!

И как страженьице-война да уходилась бы,

И поразнесло бы дым да по чистым полям,

И горесть-чад да по лугам бы по зеленыим,

Мы увидели бы свет да во ясны очи,

И мы обозрели бы красно это солнышко,

И прилегли бы на матушку сыру землю,

И на вдох да мы на травушку муравую, И на опекой да на дубравушку зеленую! [8]

Но это после боя… А в бою общая выносливость русского крестьянина и привычка его к работе «на форсаже» порождали стойкость, упорство – качество, ставшее своего рода визитной карточкой русского солдата, единодушно отмечаемое в нем и своими, и чужими, – и самим солдатом.

И мы ж, солдаты, тут стояли не пугалися,

И мы палили, тут удалы не дробили ведь,

Тут одна рука не може, другая пали;

Тут одна нога – упала, другая стои

И где ведь пулей не-ймем, там грудью берем, А где грудь не бере, душу Богу отдаем [9].

Символом этого упорства может быть названо сражение с пруссаками под Цорндорфом 14 августа 1758 года. В тот день на наши войска обрушилось все, чем располагала лучшая армия Европы – полководческий артистизм короля Фридриха Великого, идеальная выучка прусских батальонов, знаменитая атака знаменитых прусских кирасир во главе со знаменитым генералом Зейдлицем. Но и когда стало совсем тяжело, когда вышел весь порох, когда сломался шереножный строй, – русские солдаты не бежали, а сбивались в кучки и продолжали обороняться штыками. «Сами пруссаки говорят, – писал потом русский офицер, – что им легче было их убивать, нежели обращать в бегство» [10]. «Хотя кто уже на земле лежал и ранен был, однако ж еще палил, – подтверждает немецкий участник боя, – и между ста человеками едва один пардону просил» [11].