Сложнее вскрыть корни другого недостатка русского солдата, ставшего особенно заметным, начиная с середины XIX века. Тогда стали уходить в прошлое сомкнутые боевые порядки, где все действия бойца определялись командой начальника – к тому же общей для всех. С переходом к тактике стрелковых цепей (а затем и боевых групп) бойцу все чаще приходилось действовать самостоятельно, в отрыве как от товарищей, так и от командира – и самостоятельно же реагировать на все изменения обстановки. Тут-то и проявлялась недостаточная инициативность нашего солдата, наличие у него, по выражению Ф. фон Меллентина, «стадного инстинкта»…
Было бы неверно объяснять этот факт общинными традициями русского крестьянства. Основной объем своей хозяйственной деятельности русский крестьянин все-таки планировал и выполнял сам; думать своим умом приходилось и при обсуждении того или иного вопроса «на миру». «… Каждый живший в деревне и наблюдавший крестьянских детей, – указывал в 1908 году полковник Д.П.Парский, – обращал, вероятно, внимание на их необыкновенную сметливость, шустрость и резвость по сравнению с городскими и вообще более интеллигентными однолетками; к юношескому возрасту эта разница часто усугубляется еще тем, что деревенский парень в 12–14 л. нередко исполняет уже отдельную и ответственную работу, тогда как интеллигентный его сверстник только недавно сел на школьную скамью. Поэтому, если в будущем, благодаря образованию и привилегированному положению, последний явится, в общем, более подготовленным в смысле проявлений инициативы и самостоятельности, то, по крайней мере до 20–25 летнего возраста, примерно, крестьянин вряд ли уступит ему в этом отношении». И если русский солдат не проявляет инициативы и самостоятельности в бою, то виной тому «существующий строевой режим» – «произвол, грубость обращения, излишество словесной муштры, влекущие за собой какое-то одеревенение солдата и приниженность его личности и звания, создают такую обстановку, в которой не могут культивироваться эти качества» [36].
Опыт нашей армии подтверждает, что недостаток у русского солдата инициативности отнюдь не обусловлен национальным характером. Достаточно вспомнить солдат Кавказского корпуса (затем – армии) времен Кавказской войны 1817–1864 годов. Жизнь среди постоянных тревог, непрерывная борьба с отчаянно храбрым, дерзким и инициативным противником вырабатывала из них великолепных индивидуальных бойцов. «Солдат инстинктивно узнавал мысль своего начальника, сам работал головой он разсуждал, соображал, применялся к местности в данный момент и делал выводы о причинах удачи или неудачи в известной стычке с горцами» [37]. Подчеркивание инициативности кавказского солдата стало общим местом в мемуарах и научных трудах участников Кавказской войны – но для нас важно отметить другое. Это развитие в солдате самостоятельности шло практически без вмешательства начальства, естественным образом и, если можно так выразиться, безболезненно! Между тем ту же дисциплину в мелочах – действительно отсутствующую в национальном характере – в нашем солдате, как мы уже видели, приходилось буквально «выковывать»…
Кстати, здесь-то – и в этом следует согласиться с Д.П.Парским (а также с боевыми кавказскими офицерами Р.А.Фадеевым и А.Г.Кульгачевым [38]) – и происходило вытравливание из русского новобранца, в общем-то, не чуждой ему самостоятельности. Внедрить в русского человека дисциплину в мелочах, к сожалению, удавалось, только совершенно отбив у него привычку к самостоятельным действиям; вытаскивали голову – но увязал хвост… На Кавказе же «солдатский быт был свободнее, развязнее» [39]; характерно, что не только в николаевскую эпоху, но и в 1677 году «расейские» войска называли солдат Кавказской армии за их внешнюю «невыправленность» «разбойниками». Но зато в кавказских войсках немыслимы были случаи, подобные тому, что имел место в сражении 13 октября 1854 года под Балаклавой, когда уланы Одесского и Бугского полков атаковали английскую кавалерию. По тогдашнему уставу эскадрон перед атакой строился в две шеренги, причем первая брала пики «к бою», а вторая держала их вертикально, чтобы не поранить людей из первой. Во время атаки строй рассыпался, но один из улан, настигнув англичанина, так и проскочил мимо него с пикой в вертикальном положении. «А я, ваше благородие, вторая шеренга», – уверенно объяснил он удивленному офицеру после боя…
Развитию «стадного инстинкта» способствовало, конечно, и низкое по сравнению, например, с французской, японской или финской армиями общее развитие солдата, а накануне и во время Великой Отечественной войны – и крайне низкая обученность рядового пехотинца.Тяжелая борьба с природой за существование должна была выработать в русском землепашце не только фатализм, но и оптимизм как жизнеутверждающее мировоззрение, служащее подспорьем в борьбе: «Бог не без милости…». Еще и в 1913 году германский генеральный штаб считал необходимым учитывать, что «русская военная часть обладает исключительной способностью быстро оправляться после неудачных боев и быть опять способной к упорной обороне» [40]. Даже после Великого отступления 1915 года, в начале 1916-го, 98 солдат Западного фронта, с чьими письмами домой ознакомилась военная цензура, смотрели в будущее достаточно бодро и уверенно [41].
Именно с оптимизмом русского солдата связана характерная для него тяга к пению. «Русская армия поет и пела и с горя, и с радости, в часы отдыха и во время самых тяжелых переходов. Она ищет развлечения, утешения и бодрости в пении, это ее особенность, особенность породившего ее народа», – отмечал участник Первой мировой войны полковник Г.Н.Чемоданов [42]. Пение помогало хоть на минуту отвлечься, забыть о невзгодах, о грозящей опасности. Вот почему, например, 14 июля 1839 года, при осаде аула Ахульго в Дагестане, рота Апшеронского пехотного полка, закрепившись под страшным огнем на уступе скалы, «тотчас» запела песни. Под звуки песни «Ах, зачем было огород городить? Ах, зачем было капусту садить?»
Солдаты Киевского гренадерского полка шли 26 августа 1831 года на штурм Варшавы. С песней «Ах, вы, сени, мои сени» охотники 13-го лейб-гренадерского Эриванского бросились 28 августа 1879 года на приступ туркменской крепости Геок-Тепе. Измученные «злодийной» службой солдаты времен Екатерины II тем не менее лихо отчеканивали в своих «припевках»:
Что под дождичком трава,
То солдатска голова.
Весело цветет, не вянет,
Службу Нареку бойко тянет.
Жизнь мужицкая, прости! Рады службу мы нести… [43] и т. д.
Заметим, что в европейских армиях пели только «спущенные сверху», написанные профессионалами тексты. А у нас еще в мае 1877 года, на другой день после взятия турецкой крепости Ардаган, рядовой 156-го пехотного Елисаветпольского полка Колотушка импровизировал:
Пущай знает про нас турка,
Что мы взяли Ардаган.
С нами биться ведь не шутка — Будет дело, брат, Ямал… [44]
Русский солдат складывал песни, и проводя в 1885–1888 годах через пески Туркмении Закаспийскую железную дорогу, и строя в 1887 году учебные укрепления под Ташкентом:
Как двадцатого июня
Вдруг нам отдали приказ,
Чтоб к кишлаку Гиш-Купрюка Перебраться в тот же час [45].
Таковы некоторые наблюдения и выводы, связанные с психологическим портретом русского солдата ХVIII, XIX и первой половины XX века. Что же касается нашего солдата послевоенной эпохи, то перемены последнего полустолетия – урбанизация и постепенное исчезновение в России традиционного общества – делают его характеристику предметом отдельного исследования. Оно и покажет, насколько устойчив наш национальный характер. Литература
1. Краткая история кавалергардов и Кавалергардского полка. – СПб.,1880. – С.1.
2. Сорокин Б. Наше прошлое. Боевая жизнь и мирная служба лейб-гвардии Литовского полка. – Варшава, 1900. – С.5.
3. Свод военных постановлений. Ч. III. Кн.1. – Пб., 1828. – Прилож. с. 64–67.