Пьяный от ярости, от стыда, хватаюсь я за телефонную трубку:

— Это вы, Александр Лазаревич?.. — говорю я, после нескольких неудачных попыток скачущей рукой набрать нужный номер. И срываюсь, не выдержав тона: — Я читаю, читаю!.. — ору я. — Я не хочу больше читать эту гадость! Я не хочу, не могу!.. Не могу, не хочу больше жить в этой стране! В этой подлой, сучьей, холуйской стране! Не могу и не хочу! Не могу и не хочу!.. — Это все, что запомнилось мне из моего оглушительного, слышного, должно быть, на все четыре этажа ора. Я не дал Жовтису произнести ни слова — бросил трубку и тут же набрал номер Берденникова. Он был дома, его густой, бодрый, ничего не подозревающий баритончик плеснул мне в лицо кипятком.

— Ты сука!.. — орал я — уже на него, отчетливо сознавая, что совершаю что-то непоправимое, ужасное — и не в силах удержать себя, остановиться. — И ты, и все вы!.. Все!.. Когда печатался «Вольный проезд», придуривались, будто не понимаете, о чем речь! А про себя думали: нас это не касается, это их, еврейские проблемы! Ну, ну, сиди, сочиняй свою хреновину, свои романы, чеши задницу! Только помни — когда штурмовики у тебя под окном затянут «Хорста Весселя», завопят: «Хайль Сталин!» — будет поздно!..

— Подожди, подожди… — пытался перебить меня обалдевший Берденников. — Ты о чем?..

— О чем?.. О «Тайном советнике»!..

Он не читал, не собирался его читать, как и я… Хотя слышал что-то такое краем уха…

Бедный Жовтис! Бедный Володя!.. Что я им наговорил? Все, что скопилось у меня в душе за это год — год одиночества, бессилия, отчаяния, — обрушил я на своих ни в чем не повинных друзей!.. Но разве он, Жовтис, не помнит, как мы с женой примчались к нему после обыска?.. А Володя — как в те же дни мы с ним сматывали с бобин и кромсали пленку с Галичем — у нас дома?.. И как ночью, тайком, сносили в контейнер для мусора в углу двора охапки собранного по страничке, по тетрадочке самиздата — и жгли, жгли, жгли?.. На магнитофоне «Днепр-11», нашем верном товарище тех лет, на его полированной крышке стоял у меня портрет Солженицына — переснятая, увеличенная фотография… Володя бережно взял ее, приложил к груди, глаза его блестели, полные слез. «Прости нас, Александр Исаевич. — сказал он (а уж как в те поры мы, воспитанные на Хемингуэе, чуждались мелодраматических эффектов!..). — Мы запомним… Навсегда, на всю жизнь запомним эту ночь!…» Куда дели мы тогда это фото? Наверное, тоже порвали, сожгли. «Ну, нет, — думали мы, — на этих пустяках мы попадаться не будем! Уж если гореть, так по-крупному!..» И мы горели… Горела бумага, горела, сгорала наша жизнь… Выходит, ради того, чтобы все вернулось?.. И роман о Вожде и Гении Всех Времен и т. д. сделался бестселлером, переходящим из рук в руки?..

Я представил, как читают «Советника» в Караганде… Читают доживающие свой исковерканный, искалеченный век бывшие узники КарЛАГа… Их дети, внуки… Как читают его бывшие стражники, верой-правдой служившие Иосифу Виссарионовичу, о котором с таким благоговением повествует Успенский…

Я по автомату набрал Караганду, Михаила Бродского, моего друга. Он был дома. Он тоже ничего не знал, не слышал… Впрочем, слышал: в журнале печатают какую-то вещь, номера в киосках — нарасхват…

— Так вот, — сказал я ему после всего, что сорвалось у меня с языка в ответ на эти слова, — добудь все три номера, прочти и позвони мне. Или я окончательно спятил, или наступили времена, похожие на октябрь 64-го. Только гораздо хуже…

— Если ты так считаешь… — В трубке слышалось его недоверчивое, растерянное, обиженное сопенье. — Я прочту… Но думаю, ты перебарщиваешь… — Он был невысок ростом, толстяк, любитель поесть, лохматая седая борода и улыбка от уха до уха делали его похожим на добродушного бога Саваофа с рисунков Эффеля. Его отца как троцкиста когда-то выслали в Каркаралинск, его самого «за сокрытие» этого факта после войны лишили офицерского звания (он был летчиком). Остальную жизнь, сделавшись горняком, он прожил в Караганде — столице КарЛАГа… Там, в Караганде, в пору нашей молодости мы познакомились и стали друзьями — Володя, Михаил и я. Караганда навсегда осталась для нас не словом, не местом проживания — паролем. Кстати, Роберт был среди нас — четвертым…5

Спустя час после нашего разговора позвонил — дозвонился! — Жовтис:

— Не реагируйте так бурно, — с неожиданно мягкой для него, даже сердечной интонацией произнес он. — Будем реалистами. Просто в нашем обществе существуют силы разного порядка, они выплеснулись в «Памяти», в письме Нины Андреевой, теперь — в романе Успенского, и наше дело — не впадая в панику, дать им отпор. Все равно — «зима не даром злится, прошла ее пора…»

— Отпор? Где и как? — Мне уже стыдно было за свою истерику.

— Я думаю, первым делом вы должны обратиться в газету с письмом, о котором я говорил. А дальше — подумаем…6

На другой день утром я позвонил главному редактору «Казахстанской правды» и попросил о встрече.

Мы с ним разговаривали единственный раз — лет 10–12 назад, оказавшись рядом на одном обеде… Я не был уверен, что он помнит меня, мою фамилию. Но по широкораспевной, радушной интонации выходило — помнит.

— А по какому вопросу?..

— Личному, хотя — не совсем… Но об этом — когда увидимся.

Я знаю, выучен: позвони куда-нибудь наверх да изложи причину — тут же отфутболят: «А вы напишите туда-то и передайте такому-то… Я буду держать на контроле…» Нет, надо так: расскажу при встрече…

В назначенный час я сидел в приемной перед редакторским кабинетом, секретарша косила на меня недовольным глазом: «Я же сказала — там совещание…» Ее прямые деревянные плечи, высясь над свирепо трещавшей машинкой, дышали презрением и отвагой: «Только через мой труп!»

За окнами желтела, шуршала первыми палыми листьями осень. Паркетный пол жирно лоснился на спелом сентябрьском солнце. Ни звука не излетало сквозь двойную кабинетную дверь — партийная республиканская газета, незапланированное совещание, государственные вопросы… И тут — я, со своим письмом в полторы строки…

Но вот отворилась массивная, с вершок толщиной дверь, гуськом потянулись озабоченные сотрудники. Последним вышел «сам»: высокий, крепко сложенный, с открытым, простым лицом, широкими, уверенными жестами… Я успел порядком подзабыть его, а он, поискав меня глазами, тут же заметил, улыбнулся, извинился («пришлось… неожиданно…»), распахнул дверь, пропустил вперед… Все сразу сделалось не столь жестким, официальным, как я представлял.

…Тогда, лет десять-двенадцать назад, бывший алмаатинец, журналист, человек порядочный и смелый, однако — чего не случается в жизни! — сделавший некоторую карьеру и перебравшийся в Москву, отмечал выход своей книжки в алма-атинском издательстве и по этой причине сочинил «дружеский обед», на котором я как сотрудник журнала, где он иногда печатался, оказался среди приглашенных. Тут мы с Игнатовым и познакомились. Он возглавлял республиканскую молодежную газету, и в тот самый день (или накануне) в ней была опубликована огромная и погромная статья, бьющая наповал известного в Казахстане академика Букетова. Впоследствии говорили, что Букетов согласился баллотироваться в президенты Академии, чем вызвал гнев Кунаева, который проектировал на этот пост своего бездарного пьянчужку-братца. Разумеется, в конце концов братец и воцарился в Академии, Букетов же был возвращен туда, откуда и вышел: в Караганду. Дабы скомпрометировать Букетова и была напечатана упомянутая статья: подписал ее некий «кандидат исторических наук», обретающийся в Москве, но все знали, что это всего лишь псевдоним помощника Кунаева — Владислава Владимирова. Собственно, что за статьей стоит сам Кунаев — это было известно, как понял я позже, всем, кроме меня. И вот, возмущенный гнусной статьей, я защищал Букетова и вопрошал главного редактора: «Как могли вы это напечатать?..» Он же смотрел на меня даже не с сожалением, а с умилением, как на окончательного, на всю оставшуюся жизнь идиота, и только кивал, не считая возможным все объяснить…