Потом, на обеде, мы сидели рядом, пили, выдавали прочувствованные тосты и восхищались уральским казачеством — в то время меня интересовал Уральск, история казачества, его порывы к воле, поиски Страны Беловодии… Федор Федорович же то ли прожил долгое время в Уральске, то ли там и родился и чувствовал себя вполне казаком — не помню, но помню, что разговор, да еще и после выпитого под хорошую закусь, шел — душа в душу.

И вот через столько лет я оказался в его кабинете, передо мной сидел человек, знающий всю изнанку эпохи застоя… Ему тоже, должно быть, хотелось — провозглашенных перемен, чистого воздуха, справедливости…

— Федор Федорович, — сказал я, — у меня необычная просьба, да ведь и перестройка — дело необычное… Я бы просил вас напечатать это коротенькое письмецо. — И положил на стол перед ним листок: «Считаю необходимым посредством вашей газеты довести до сведения читателей журнала, что еще в декабре 1987 года я заявил о выходе из его редколлегии. Однако мое имя по непонятным причинам до сих пор продолжает фигурировать в журнале.

Тем не менее я не стал бы обращаться с этим письмом в вашу газету, если бы не появление в последних номерах журнала романа В. Успенского «Тайный советник вождя»: к публикации этого произведения, во всех отношениях для меня неприемлемого, я ни в коей мере не причастен».

Игнатов пробежал текст, но, видно, не понял, о чем идет речь, снова пробежал, вернее — прощупал каждое слово, понял еще меньше и вскинул на меня обескураженные глаза:

— Может быть, вы поясните?..

— Нет, — сказал я, — ничего пояснять я не стану, мое мнение может оказаться субъективным. И не в нем суть. Суть в том, что я давно не член редколлегии, но мое имя продолжает значиться в журнале, я обязан рассеять недоумения на сей счет. Думаю, что имею на это право…

— Конечно, конечно… А что, роман в самом деле плохой?.. Я его не читал.

— Прочтите, я никак не хочу вас настраивать.

— Обязательно прочту. — Он вызвал секретаршу и велел сегодня же раздобыть для него номера журнала с «Тайным советником».7

Прошло несколько дней.

— Ты был прав, — сказал мне Володя Берденников, простивший мою бешеную эскападу. — Я прочитал «Тайного советника» — и знаешь, какое у меня ощущение? Будто мы сидим по своим домам, квартирам, занимаемся своими делами, а в город уже ворвались танки, грохочут по улицам, и на каждом — свастика…

— Может быть, мы преувеличиваем? — вдруг усомнился я.

— И если ты думаешь, — как будто не слыша моих слов, продолжал он, — что я собираюсь на все это спокойненько смотреть… Ну, нет, дорогой мой, я вырос рядом с КарЛАГом, знаю, что такое колючая проволока, и не хочу, чтоб вернулись те самые времена!..

Не ярость, которая требует мгновенного выплеска, а твердая, выношенная под сердцем непримиримость звенела в его голосе.

— Я напишу о «Тайном советнике» все, что думаю, и отнесу в «Казахстанскую правду» — пусть попробуют не напечатать!..

Володя сел за статью.

Звонил Жовтис, звонили Морис Симашко, Николай Ровенский, Галина Васильевна Черноголовина, звонили друзья и знакомые — тоже негодовали, сокрушались, у всех было одинаковое чувство — коричневая тень легла на землю…» Что они делают с журналом?! — свирепо кричал Бродский, и телефонная трубка накалялась у меня в руке. — Я все выскажу Толмачеву! Я обращусь в «Литгазету»! В «Мемориал»!..8

Между тем я работал над заказом издательства «Казахстан». Политическое, сугубо партийное заведение: «Советский народ на вахте мира», «Дорогой побед» и т. д. И чтобы по собственному почину вдруг адресоваться ко мне с предложением написать книгу о перестройке, о сталинщине, репрессиях — и при этом не ставить никаких предварительных условий? Возможно ли такое?.. Выходит, возможно! А вскоре я познакомился поближе с работниками издательства и обнаружил: ба, да мы же единомышленники! Радикалы в издательстве?.. Когда я рассказывал об этом, мне никто не верил.

Но вот в кармане у меня лежит подписанный директором договор. И — мало того! — по ходу разговора в кабинете то ли главного редактора, то ли его заместителя рождается заворожившая нас всех троих мысль, попервоначалу даже не мысль, а эдакое маниловское мечтание — составить сборник острой, современной писательской публицистики, от которой по инерции — впрочем, только ли по инерции?.. — все еще открещиваются в богоспасаемых наших краях, и запустить его хорошим тиражом… И вот уже возникают азартные проекты: сборники, появляющиеся периодически… Альманах, выходящий при издательстве… И при издательстве же — писательский клуб «Апрель-85» или, скажем, «Публицист»… В республике «непуганых сталинистов» — прямая, открытая борьба со сталинщиной в общесоюзном и местном вариантах. Здесь, где межнациональные противоречия так обострены после декабря-86, поиск соединения, согласия, поиск не имперско-колониальных, а человеческих, нравственных связей… Николай Сетько — подтянутый, внешне холодноватый, по-английски сдержанный, с высоким, отчетливо обрисованным лбом и рыжими усиками, Владимир Шабалин — маленький, с цепкими, зоркими птичьими глазами, стремительный, вихревой — мы втроем толкуем и час, и другой, перехватывая мысли друг у друга и ни в чем не обнаруживая несогласия… Мне порой кажется: не розыгрыш ли?.. Но и на себе я чувствую порой недоверчивые взгляды: мол, трепачи эти литераторы, тут нужна черная работа, и немалая, а гонорар — мизерный… Пойдут ли на это?

Но расходимся мы, расположенные друг к другу, полные идей, о которых я сообщаю своим друзьям…9

А вскоре мы с женой — в зале Дома кино, где собирается «Мемориал», т. е. не «Мемориал» еще, а желающие в нем участвовать, приглашенные инициативной группой двести-триста человек, среди них — репрессированные в сталинские времена, и дети репрессированных, и сочувствующие движению — казахи, русские, немцы, корейцы, евреи, татары… Выступавшие говорили — о погибших, о жертвах и палачах, говорили о страшном — но было и горько, и радостно, и тяжко, и светло… Наверное, соединение людей даже в горести и в тяжком способно зажечь в душах огонек, и так же, как не горят поленья порознь, а вспыхивают живым пламенем, сложенные в костер, люди стремятся в иные моменты ощутить себя единым человечеством… Таким вот маленьким человечеством ощущали себя собравшиеся в зале — исстрадавшимся, кровоточащим, жаждущим надежды и взаимоподдержки на тягостном своем пути… И когда отрадное это чувство кто-то попытался нарушить («Наша земля… Наши жертвы… Наше право…»), поднялась женщина, казашка, доктор наук, дочь погибшего в годы сталинщины, и несколько исполненных достоинства слов сбили пену…

Под конец стали выкликать имена тех, кто мог бы войти в оргкомитет по созыву учредительной конференции республиканского «Мемориала», кто-то назвал меня. Я счел, что после публикации «Тайного советника» было бы нечестно отказываться…

… Нет, думал я, что ни говори, а мы уже не те мальчики, которых так запросто обвели вокруг пальца в шестидесятых. И опыт, и силы у нас — иные. И время, и страна — все, все иное. Сталинисты думают о реванше?.. Ну, что ж!..10

К нам приехала журналистка из редакции «Огней Алатау», молодая, красивая, резкая, с узким декадентским лицом во вкусе Модильяни, с маленьким капризным ртом, с большущими глазами, поблескивающими, как пронизанные солнцем прозрачные льдинки… Ее скепсис — в сущности, не ее, а всего ее поколения — не щадил никого, а уж наше поколение — тем более. Она взяла у меня интервью для праздничного номера газеты, близилось седьмое ноября… Согласно стандарту, в таких номерах всегда говорят только о вещах «просто приятных или приятных во всех отношениях». Я рассказал о недавней встрече с Жаиком Бектуровым — 25 лет назад мы работали в Караганде, в отделении Союза писателей, он секретарем, я лит-консультантом, сидели в одной комнате, разговоры наши вращались вокруг проблем, связанных с «культом личности», как это в ту пору называлось… Он писал мемуарный роман «Клеймо» — о лагере, годах заключения, которыми заменен был приговор иного порядка — расстрел, я — писал-дописывал роман «Кто, если не ты?..» Мне удалось напечататься, ему — нет: оттепель кончалась, да и в казахской литературе тех лет привыкли больше к одам, чем к инвективам… Но теперь «Клеймо» сдают в набор.