Но список действительных грехов у всех нас столь велик, что ни к чему его увеличивать за счет грехов мнимых. И, следуя испытанному способу, превращать еврейский народ в эдакого всемирного козла отпущения.7

Не могу удержаться, чтобы не процитировать здесь Владимира Жаботинского — поэта, воина, блестящего переводчика Хаима Бялика с иврита на русский, одного из строителей государства Израиль… Вот что написал он в 1911 году — том самом, когда затевался грандиозный спектакль под названием «Дело Бейлиса»:

«Мы народ, как все народы: не имеем никакого притязания быть лучше. В качестве одного из первых условий равноправия требуем признать за собой право иметь своих мерзавцев точно так же, как имеют их и другие народы. Да, есть у нас и провокаторы, и торговцы живым товаром, и уклоняющиеся от воинской повинности, есть, и даже странно, что их так мало при нынешних условиях. У других народов тоже много этого добра, а зато есть еще и казнокрады, и погромщики, и истязатели, — и, однако, ничего, соседи живут и не стесняются. Нравимся мы или не нравимся, это нам в конце концов совершенно безразлично. Ритуального убийства у нас нет и никогда не было; но если они хотят непременно верить, что "есть такая секта", — пожалуйста, пусть верят… Какое нам дело, с какой стати нам стесняться? Краснеют разве наши соседи за то, что христиане в Кишиневе вбивали гвозди в глаза еврейским младенцам? Нисколько: ходят, подняв голову, смотрят всем прямо в лицо, и совершенно правы, ибо особа народа царственна, не подлежит ответственности и не обязана оправдываться. Даже когда есть в чем оправдаться. С какой же радости лезть на скамью подсудимых нам, которые давным-давно слышали всю эту клевету, когда нынешних культурных народов еще не было на свете? Никому мы не обязаны отчетом, ни перед кем не держим экзамена и никто не дорос звать нас к ответу. Раньше их мы пришли и позже уйдем. Мы такие, как есть, для себя хороши, иными не будем и быть не хотим».

Кому-то покажется, что в этих словах звучат нескромные нотки. Кому-то послышится некоторое высокомерие… («Еврейское!.. — скажут иные. — Еврейское высокомерие!..» Так оно куда крепче: не просто «жадность», а «еврейская жадность», не просто «хитрость», а «еврейская хитрость», и уж конечно же не просто «высокомерие», а «еврейское высокомерие», тут достаточно прибавить одно-единственное словечко, и негативный смысл сразу возводится в квадрат, в куб…) Но, может быть, следует учесть, что Жаботинский представлял не нападающую, а обороняющуюся сторону, что со времени Кишиневского погрома прошло каких-то восемь лет — к 1911-му-то году, а со времени погромов пятого-шестого годов и всего-то ничего, и уже, как нарыв, созрело дело Бейлиса, а впереди была и Гражданская война, и германский фашизм, и Холокост… Так что, предпочитая скромность и смирение, будем помнить и об этом.

Суть же сказанного Владимиром Жаботинским представляется мне в другом.8

Обвинять можно людей, отдельных людей, но не народы. Люди, отдельно взятые, могут быть хорошими и плохими, могут быть мерзавцами, преступниками, но нет и не может быть хороших и плохих народов, народов-мерзавцев, народов-преступников. Преступными можно считать организации, сообщества, в которые люди сознательно вступают. Нюрнбергский процесс доказал преступность руководства НСДАП, преступность имперского правительства, СА, СС, гестапо… Но — не Германии, не немецкого народа. Ибо, говоря несколько архаичным слогом Жаботинского, «особа народа царственна»! Народ нельзя ни обвинять, ни судить.

И потому — не народы, а — обвинения, бросаемые целым народам, — вот что преступно. Люди, бросающие такие обвинения, — вот кого следует судить по всей строгости. За расизм. Гитлеровского ли типа, обоснованный «теоретически», сталинского ли — первостепенное внимание уделявший практике, т. е. подвергавший наказанию целые народы…

Между тем у нас на глазах расизм просачивается в нашу жизнь, внедряется в быт — разумеется, имея при этом политическую начинку. Но разве случалось, чтобы расизм выступал в «чистом» виде? Ведь и Гитлер «спасал» — да, именно так! — немецкий народ… И Сталин «наказывал» немцев, калмыков, крымских татар, чеченов, греков, турок-месхетинцев, корейцев не за что-либо, а — за «измену», за «неблагонадежность», за возможность проявления «неблагонадежности»… Но расизм остается расизмом — с любой начинкой: «Русские, go home!» — в Литве, «Русских — за Днестр, евреев — в Днестр!» — в Молдавии, «Азербайджанцы, вон из Армении!», «Армяне, убирайтесь из Азербайджана!», «Русские, уезжайте к себе!» — в Ташкенте, «Узбеки, вон с нашей земли!» — в Киргизии.

«Особа народа царственна!» — это относится к любому народу.9

Но вот беда: начинка-то порой не из пустоты берется…

В Сидуре, книге древних еврейских молитв и поучений, входящей в Талмуд, встретилось мне такое изречение: «Он же, увидя череп, плывущий по реке, сказал ему: за то, что ты утопил, тебя утопили, но и утопившие тебя будут утоплены». В этих словах охвачен весь круговорот мирового зла. Того, который утопил, тоже утопили, чем словно бы восстанавливается некая справедливость. По принципу: «око за око, зуб за зуб». Но идея возмездия, заключенная в нем, не избавляет мир от зла, ибо те, кто утопил плывущего по реке, в свою очередь будут утоплены кем-то, жаждущим справедливости…

Месть — не выход. К прежнему злу она лишь прибавляет новый виток.

Как же быть?

В том же Сидуре сказано:

«Один язычник пришел к рабби Гиллелю и сказал: «Научи меня всей Торе, пока я стою на одной ноге, и я приму иудаизм». Рабби Гиллель ответил: «Не делай другому того, чего не хочешь себе. Все остальное — комментарий к этому».

Тора — Пятикнижие Моисеево — основа Ветхого Завета. В Новом Завете, в Нагорной проповеди Иисуса Христа варьируется та же мысль, но в более радикальном, я бы сказал, романтичном варианте: «Возлюби врага своего». Иммануил Кант выразил эту мысль в знаменитом «категорическом императиве».

Так что выход, по крайней мере, теоретически давно человечеству известен. Он в том, чтобы порвать цепь, выйти из круговорота, вырваться из плена запрограммированных историей обстоятельств… То есть, попросту говоря, простить.

Простить грехи и обиды — подлинные и мнимые.

Простить — не дожидаясь, пока историки выяснят, какие из этих грехов и обид истинные и какие — ложные.

Простить, поскольку опоздаем — и уже некого и некому будет прощать.

За торжествами по случаю победы при реке Калке последовали торжества по случаю победы на поле Куликовом. После многократных взятий и сожжений Москвы произошло взятие Казани, падение Казанского ханства. Ермак был расплатой за долговременную дань Золотой Орде. Восстания и антиимперские войны, полыхавшие в прошлом веке на Мангышлаке и в казахских степях, горячие головы связывают с голодом начала тридцатых годов, погубившим сотни и сотни тысяч жизней казахов… Что дальше? — спросим друг друга. — Каков новый, подготавливаемый нами виток?..

На старую рану — истребление полутора миллионов армян в Турции в 1915 году — ляжет боль Сумгаита. Что дальше?.. Армяне, столетия жившие на землях Азербайджана, ринутся прочь. И 200 000 беженцев-азербайджанцев, бездомные, нищие, с детьми, с котомками за плечами будут ютиться по подвалам Баку… Пока волна отчаяния и ненависти не бросит их на армянские кварталы — и три дня и три ночи, пока войска отсиживаются в казармах, в городе будет идти погром…

Ну, а евреи? С чего начать, чтобы не слишком удаляться от современности?.. С восстания ничтожного по численности народа на краю могучей Римской империи, с разрушения Иерусалима, с полосы, проведенной плугом там, где прежде стояли храм и город?.. Минуло двадцать веков — и потомки создателей Библии и строителей Храма стали возвращаться из рассеяния. Они возвращались на сухую, горячую землю, где снова возникло их государство. Возвращались, забыв язык, на котором написаны Экклезиаст и Песня песней. Возвращались, сохранив жалкие ошметки обычаев, когда-то свято соблюдавшихся, но смешных и несуразных в мире космических ракет и компьютеров. Они возвращались… Двадцать веков их судьбу неизменно определяли две константы: гонения, которым они всюду подвергались, и стремление к свободе, равноправию, независимости, которые ценились ими превыше всего. Они хотели жить — без гетто, без черты оседлости, без Бабьего Яра. Они хотели жить без процентной нормы. Без погромов. Без вымаливания милостей у державной власти и тоскливого ожидания чьего-то заступничества. Короче, они хотели жить — как все. Но это не нравилось. Вызывало подозрение. При слове «сионизм», произнесенном с украшенных государственными гербами трибун, многие морщились, как при слове «сифилис». Однако я запомнил фразу, произнесенную в начале шестидесятых моим другом Морисом Симашко. «Романтика кончилась, — сказал он. — Дальше начинается обыкновенная история обыкновенного народа в обыкновенном государстве…»