«…Ожгла их больно плеть —

Но с болью свыклися и сжилися с позором, —

Чресчур несчастные, чтоб их громить укором,

Чресчур погибшие, чтоб их еще жалеть…»

Что же делать? Как жить дальше?.. (Тогда еще невероятным казалось, что выход есть: взять и уехать…)

И Марк сказал (не только тогда, мне и теперь кажется, что его устами говорил, по крайней мере, его тезка-евангелист):

— Хорошо, — сказал он, прихлебнув минералки и затягиваясь сигаретой. — Хорошо, — сказал он, как всегда, слегка грассируя, отчего его вполне семитская физиономия сразу приобрела оттенок непереносимого для любого антисемита аристократизма. — Давай посмотрим на некоторые вещи (он снова вспомнил молодость и минный тральщик…) вот с какой стороны. Мы принадлежим к народу древнему, поднабравшемуся в различных переделках мудрости, почему в конечном счете ему и удалось выжить. И вот он смотрит на другие народы, которые молоды и по сути только начинают жить, все у них впереди… Он как на них смотрит? Ну, к примеру, как старик, попавший в уличную толчею: и тот его пнет, и этот заденет, один уязвит, другой оскорбит… А он все сносит. Не отвечает на толчок толчком, на оскорбление — оскорблением. И не потому, что слаб и стар, во всяком случае — не только потому… А потому, что — мудр и знает: все это молодость, да еще и недостаток приличного воспитания, это пройдет, взрослым всегда неловко и стыдно вспоминать многое из давнишних проделок…

— Значит смириться?..

— Можно сказать и так… А можно быть мудрым. К старости — все мудреют. А мы — старый народ, старый… И на своем веку испытали такое, что не дай бог другим…— Вот, — сказал Марк и пожевал губами. Маленький, сухонький, в тот миг он и в самом деле выглядел старым-престарым стариком. — Не согласен?..

Я потом часто возвращался к его словам.

Ведь и правда, — думалось мне, — эти ребята в редакции… Ну, да, не такие уж они младенцы-несмышленыши, но что они знают, что знали в тот момент о еврействе, его истории, черте оседлости, погромах на Украине? Что знали из многого, что знал я? Как же мог я спорить с ними на равных? Они не ведали, что творили. Не знали… Так, может быть, мой долг заключался в том, чтобы они знали?.. («Но разве я не принес Антонову с десяток книг, чтобы он знал? И что же — это помогло?..» — возражал я себе, но мысли, получив толчок, уже катились, мчались дальше.) Они не зная, не ведая — причинили боль, сотворили зло, но разве ты сам свободен от подобного?..

Мне вспомнилось, как однажды мы прогуливались по улицам с человеком, которого я считал себе близким, которого много лет с редкостным удовольствием переводил. Кажется, мы и разговаривали в основном о предстоящем переводе: Мухтар М. дорожил каждым словом в своих вещах, и мне нравилось это, хотя порой и осложняло работу… Вдруг он спросил:

— Ну, и как тебе нравится наша «перестройка»?.. — И заглянул, приостановясь, мне в глаза своими внимательными, умными, сухо поблескивающими глазами…

Шла зима 1987 года, всего каких-нибудь два-три месяца назад на Новой площади («Площади Брежнева») перед ЦК происходило побоище, память о котором будет кровоточить годы и годы… Надо представить, как переживал все это Мухтар и на что надеялся, задавая свой вопрос!.. Но как я ответил?..

— Мне — нравится! — вот как я ответил Мухтару.

Я меньше всего думал при этом о Новой площади, о крови, пролившейся там. Я целиком сосредоточен был на своей книге, на романе «Лабиринт», пролежавшем у меня в столе два десятка лет и теперь получившем шанс выйти. Роман был связан с «делом врачей», перестройка вызволила его из темницы, в которой томился он с момента своего рождения в 1965 году.

В глазах у Мухтара вспыхнули враждебные огоньки. Вспыхнули и погасли. Мы продолжали говорить о переводе. Мухтар — человек восточной культуры, восточного такта, он умел себя держать. Только мгновенные искорки в его зрачках запомнились мне да туманная кисея, на миг задернувшая его лицо.

Но теперь, когда после того разговора минуло четыре года и я, с камнем на сердце, говорю: «Прости меня, Мухтар!..», простит ли он мне?.. Не знаю.18

Так надо ли, есть ли у меня абсолютное право — винить другого — и в чем? Где граница между простой небрежностью, внутренней глухотой, тупостью, непониманием, отсутствием такта — и намеренным стремлением обидеть, оскорбить, унизить, спровоцировать на ответное ожесточение?.. Где граница, если так незаметно одно переходит в другое, и что за дело, каким намерением руководствуется наносящий удар? За ударом — боль! Только это, а в конце-то концов, и важно…

Такт… Не о нем ли говорил Марк, когда мы беседовали под плеск фонтанных струй о возможности еврейских погромов? Хотя смешно думать, что столь тонкие материи, как национальный такт, интересуют погромщиков… Но не о них речь! Мне кажется, всем нам его не хватает — и оттого множатся взаимные обиды, злоба, ненависть, ломающая судьбы, жизни… Такт… Что это такое? Врожденное чувство деликатности, осторожности, трезвый ли расчет: не толкай другого, не становись никому на ногу — рано или поздно сам нарвешься… Или такт — результат культуры, в том числе и такт в межнациональных отношениях?.. Такт и политика — можно ли провести границу между ними?..

Жена мне рассказывала, как ее дед — о нем, о дедушке Мотле, здесь уже говорилось — бывало спорил со своим зятем, человеком горячим, прошедшим Гражданскую войну с винтовкой в руках и твердившим с юношеским восторгом, что нужно, разумеется, «…до основанья, а затем…»

Так вот,

— Юзя, — говорил ему дедушка Мотл, для которого и гимназию, и Оксфорд, и философский факультет заменяла жизнь, часть ее он проработал упаковщиком на железнодорожной станции города Черкассы, — ты хочешь знать, Юзя, на кого вы похожи?.. — Дедушка Мотл и в старости любил пригубить рюмку-другую водки и закусить шматочком-другим сала, тогда он делался особенно разговорчив. — Так я тебе скажу, на кого вы похожи. Вы похожи на того человека, который забрался в чужую квартиру и начал переставлять мебель, не спросив хозяина… Ты понял меня, Юзя?

…Или такт — это сама горькая мудрость жизни?19

Я думаю, тут бы самое время поговорить о типе «полезного еврея», который дедушка Мотл презирал так же, как и тип «переставляльщика мебели». Поговорить о том и другом нужно бы еще и потому, что две тысячи лет евреи не имели своей национальной «квартиры» и потому то прислуживали, то переставляли мебель в квартире, которую принимали за свою, а точнее — и за свою тоже…

Но что я прибавлю к тому, что известно каждому и без меня?..Тем более что недавно я случайно обнаружил забытый листок с выписками из талмудического трактата «Авот», изданного, кстати, в городе Санкт-Петербурге в 1903 году, то есть как раз в год кишиневского погрома… Велик соблазн привести хотя бы некоторые из них, способные заинтересовать не одних лишь евреев…

ТАЛМУД АВОТ РАББИ НАФАНА В ОБЕИХ ВЕРСИЯХ С ПРИБАВЛЕНИЕМ ТРАКТАТА АВОТ Критический перевод Н. Переферковича. СПб., 1903

Не будьте как рабы, служащие господину с мыслью получить паек, но будьте как рабы, служащие господину без мысли получить паек, — и будет страх божий на вас.

* * *

Люби работу, ненавидь господство и не ищи известности у властей.

* * *

Если я не для себя, кто за меня? Если я только для себя, зачем я? Если не теперь, то когда же?

* * *

На трех вещах держится мир: на истине, на правосудии и на мире.

* * *

Не суди ближнего твоего, пока не будешь в его положении… И там, где нет людей, старайся быть человеком.

* * *

Умножающий имущество умножает заботу.

* * *

…Он сказал им: пойдите посмотрите, каков добрый путь, которого человек должен держаться? Реб Элизер говорит: щедрость. Реб Иисус говорит: добрый товарищ. Реб Иоси говорит: добрый сосед. Реб Симон говорит: доброе сердце. Он сказал им: мне кажутся слова Элазара, сына Арахова правильнее ваших слов, ибо в его словах заключаются ваши слова.