* * *

Кто учен? Тот, кто учится у всякого. Кто силен? Тот, кто осилит свой иецер (дурные страсти), ибо сказано: «долготерпеливый лучше сильного, а владеющий собою лучше завоевателя города». Кто богат? Кто довольствуется своей долей. Кто в почете? Тот, кто почитает людей.

* * *

У кого добрых дел больше, нежели учености, у того ученость устойчива; у кого учености больше, нежели добрых дел, у того ученость неустойчива.

* * *

Кем довольны люди, тем доволен Бог, и кем люди недовольны, тем и Бог недоволен.

* * *

Будьте осторожны с властями, ибо они приближают человека только для собственной нужды: они принимают вид друзей, когда им это выгодно, но не заступаются за человека во время стеснения его.

* * *

Будьте осторожны в словах своих, ибо вы можете навлечь на себя изгнание и будете изгнаны в местность, имеющую дурную воду…

* * *

Не радуйся, когда упадет враг твой, и да не веселится сердце твое, когда он споткнется, иначе увидит Господь, и не угодно будет это в очах его, и Он отвратит гнев свой. 20

В этом месте я должен перебить себя, вломиться, так сказать, в собственное повествование.

К тому времени, когда я закончил предшествующую главу, прошел ровно год после солнечного утра в Шереметьеве-2… Для меня этот год складывался из двух частей: из томительного ожидания вестей «оттуда» и писания этой книги. То и другое незаметно слилось в одно, и это «одно» называлось: жизнь…

Главным событием в нашей с женой жизни было известие, сообщенное нам по международному телефону за пятнадцать минут до наступления Нового (1990-го) года. Миша, наш зять, сказал, что нас не хотели заранее тревожить, но Сашеньке уже сделали операцию, длилась она десять часов и, несмотря на искусство хирурга и совершенство американской аппаратуры, проходила очень тяжело. Теперь опасность позади. Сейчас они оба рядом с Сашенькой, такие здесь порядки… Да, да, Мариша в госпитале, а он заехал домой кое-что захватить…

Надо ли говорить, что и для нас с женой, и для второй пары бабушек-дедушек это новогодие было счастливейшим в жизни?..

Дальше понадобилось немало времени, чтобы освоить новые, отдающие фантастикой понятия. США… Бостон… Еврейская община, полностью взявшая на себя расходы на операцию (порядка 40 000 долларов). О том, что для ребенка зарезервировано место в больнице (там называют: «госпиталь»), ребятам сообщили еще в Риме… И с первых же шагов по американской земле, то есть по дорожке аэропорта в Бостоне, где встречавшие держали в руках звездно-полосатые флажки («Нас встречали с американским флагом!» — сказано было по телефону), — приветливость, доброжелательность, непоказная забота… И первые фотографии «оттуда», на них Сашенька в ярких, веселых одежках, лишь явственней оттеняющих бледненькое, худенькое личико… И вот — наконец-то, наконец!.. — его вполне жизнерадостный, тоненький, рвущийся от напряжения голосишко: «А я уже хожу в детский сад!» Господи, до чего же он родной, этот голосишко, до чего близкий — и до чего далекий!.. У нас в Алма-Ате двенадцать дня — у них в Бостоне одиннадцать вечера, там двенадцать вечера — здесь одиннадцать утра… Все чудно, непривычно… Америка — и детсад… Община предлагает Сашке в будущем учиться в еврейской школе: помимо обычных предметов — Тора, история еврейского народа, иврит… Марина и Миша в скептическом недоумении: Тора и иврит для них примерно то же, что веды и санскрит… А для меня?.. «Да, да, — говорю я себе, — начни-ка с себя…» И дальше — дальше все вперемешку: письма от ребят — скандал в ЦДЛ («Сегодня с плакатами — завтра с автоматами!») — машинка — издательская верстка моей книги «Раскрепощение» — звонки: «Анам говорили, что вы уже уехали…» — письма от ребят, Сашкины каракули — беженцы в Москве, в постпредствах, на вокзалах — в Прибалтике демонтирован памятник Ленину — осквернены еврейские могилы в Молдавии — у нас в республике усиливается напряженность: дает себя знать закон о государственном языке, одни требуют передачи северных областей России, другие — преимуществ для коренного населения, машинка, машинка, машинка — письма, телефонные переговоры (много ли наговоришь, если минута — шесть рублей?..) — в Москве создан «Апрель» — и мы создаем свой, казахстанский, чтобы дать отпор переходящим в наступление сталинистам… А в прессе все яростней полемика, обнаженный антисемитизм «патриотов» — моя жена садится за статью против выступления Шафаревича в «Новом мире», мы оба стучим на машинках, она в своей комнате, я в своей, в магазинах пустеют полки, «визитки», талоны — из Алма-Аты растет поток уезжающих, в том числе и наших знакомых: родители едут, страшась за своих детей, не желая им жизни в постоянном унижении (в лучшем случае!), старики едут ради внуков, перерубая вросшие в эту жесткую, горькую, родную землю заскорузлые корни — «А вы что же?..» — «А мы — нет!..» — и нам не верят, — в газетах, в журналах — выступления москвичей, уже в ответ на погромно-расистское «письмо семидесяти четырех» — Юрия Щекочихина, Павла Гутионтова, неизвестного мне прежде Вячеслава Карпова в «Октябре», отважной, талантливейшей Натальи Ивановой в «Огоньке» — публикация еврейских поэтов в переводах Брюсова, Бунина, Вячеслава Иванова, Федора Сологуба с предисловием Сергея Аверинцева: «Я-то еще застал в мои школьные годы последних могикан старой русской интеллигенции. У этих русских стариков с избытком хватало своих обид, но они были чувствительны и к чужим. Они были так воспитаны. И потому мне трудно поверить, будто здесь что-то нуждается в разъяснениях. Когда бьют евреев, русские поэты откладывают свои дела и садятся переводить еврея. Проще — не бывает»…

В Москве гремят баталии — а у нас выходит роман Володи Берденникова «Время детских вопросов» — о шестидесятых, «наших шестидесятых», с нашими «детскими вопросами», на которые и повзрослев не в силах ответить, например: почему в настрадавшейся от фашизма стране вызревает новый фашизм?.. Выходят книги Мориса Симашко, Галины Васильевны Черноголовиной, Виктора Мироглова, Руфи Тамариной, Павла Косенко — раздавили наш клуб «Публицист», но мы существуем не в одиночку: почти все соклубники сорганизовались в «Апреле», руководит им Александр Лазаревич Жовтис… Но два события оттестняют для меня остальные: истерико-«патриотическая» массированная атака на «Октябрь» под флагом борьбы с «русофобией» — и сотни убитых, задушенных, утопленных, разрубленных на части, сожженных в кострах — в Оше, совсем недалеко от нас, в Киргизии…

В такое время единственное спасенье — работа, машинка, иногда выплеск в газетах, за это время их было три — о Пастернаке, о ситуации в республиканской литературной жизни и о том, что единственная гарантия демократии — демократия…

Работа, работа — и еще сознание, что Сашенька спасен. Представить только: десятичасовая операция на открытом сердце (сердечке!..) — какие же рубцы исполосовали, должно быть, его маленькую, с хрупкими ребрышками, в сиреневых прожилках грудь… Но звенит, серебрится в телефонной трубке его голос — и нет в нем той проклятой, невыносимой, той нарастающей, булькающей, хрипящей одышки, слыша которую становилось стыдно жить, стыдно дышать…

Во второй половине лета мне предлагают путевки в Дом творчества — снова Юрмала, снова Дубулты, светлый песок, сквозная, темная зелень сосен, легкое синее небо, недвижимо висящие над морем багряные облака, до самой полуночи полные негаснущего жара… В начале августа мы вылетаем. Семнадцатое — годовщину нашей разлуки с детьми — мы будем встречать там…21

В дорогу — перелет Алма-Ата — Рига длится девять часов — я захватил ворох газет, среди них «Русский голос», издающийся в Нью-Йорке на русском языке. Мне принесли его перед самым вылетом. Естественно, все, связанное с Америкой, теперь и воспринималось мною по-особому.