Забавно; по логике Солоухина, Сталин перебил «интернационал» — ну, самое малое, пятьдесят лет назад, и что же? Кто мешал стране в дальнейшем идти от победы к победе?.. Много вопросов, но нет ответов… Хотя — отчего же: вот на странице восьмой и ответ на главный российский вопрос: «Что же делать?..» Статья называется: «НАМ НУЖЕН НОВЫЙ ГИТЛЕР!» Вот ее основная мысль: «Нам нужен новый Гитлер, а не рыхлый Горбачев, который развалил империю за 5 лет пребывания у власти, тогда как Гитлер в Германии за тот же срок поднял страну из нищеты и анархии. Помощи ждать нам неоткуда, чудес тоже. Нужен срочный военный переворот… В Сибири у нас еще много неосвоенных мест, ожидающих своих энтузиастов, проваливших дело перестройки, таких, как Георгий Арбатов, Александр Яковлев… и всех тех, кто предает и продает интересы России»…

Все. Вот и ответ. Не слишком-то глубокомысленный, зато простой, враз укладывающийся в самой тупой башке. Финал рассуждений о судьбе России, муках истории, Сергии Радонежском, расстреле государя и его семьи, жидомасонском заговоре и загубленной духовной культуре — Флоренском, Булгакове, Федотове — «Нам нужен новый Гитлер», — уже без игры в вопросительно-восклицательные знаки в заголовке. «Нам нужен… Нужен… Нужен… Нам… Нам… Нам нужен новый Гитлер…»

Эту газету, сказали мне, можно купить в Алма-Ате, в обычном киоске, за тридцать копеек.22

— Хорошо, что здесь нет детей, — говорю я жене, которая тоже успевает прочесть газету. — Я бы не хотел, чтобы они, чтобы их глаза касались этих строк… Чтобы Сашка, научившись читать, прочел что-нибудь подобное… — Жена вздыхает, жена кивает мне в ответ. Но внезапно у меня мелькает мысль: да ведь «Русский голос»-то пришел к нам из Америки?.. Это наш Солоухин в их газете пишет для нас… Но — значит — и для них? Ведь не в пустоте же, не в вакууме существует там эта газета, выходящая с 1 февраля 1917 года, как значится на первой странице, под заголовком?..23 Уже в Дубултах мы получаем «Наш голос» — газету, издающуюся в Молдавии Обществом еврейской культуры. В двух номерах, присланных нам из Кишинева, — статья моей жены: «Бездорожье». Это не то чтобы полемика с Шафаревичем — скорее размышления о том, куда заведет страну предложенная им концепция, а кроме того — и о нещадно фальсифицируемой нашими «патриотами» отечественной истории… И тут же, в одном из номеров, такие стихи:

Сценарий ясен. Следом будем мы:

Нас некуда везти на вертолетах.

И ужаснутся «лучшие умы»

От зверства «настоящих» патриотов.

И танки будут срочно введены

На Невский, на Арбат и на Крещатик.

Опять обманут жителей страны,

Что будет суд суров и беспощаден.

И надписи на стенах «Бей жидов!»

Замажут краской, похоронят трупы.

Оденут изнасилованных вдов

В бесплатные солдатские тулупы.

И без ночных кошмаров будут спать

Куняев, и Белов, и Шафаревич,

И снова приютит казашка-мать

Девятой дочкой Сарру Янкелевич.

Так будет, будет! Это так старо:

Молчанье — повитуха преступленья.

Молчит Собчак. Молчит Политбюро.

В молчанье коренное населенье.

Молчите Вы, товарищ Горбачев.

А «Бей жидов!» — под Вашим кабинетом.

Когда история потребует отчет,

То наша кровь Вас призовет к ответу.

Автор стихотворения — Марк Райзман, лауреат Государственной премии СССР. Под стихами пометка: Томск, 1990 г. 24

Латвия. (Согласитесь, в самом этом слове, в его звучании заключено что-то ласковое: Ла-а-атви-и-ия-а…). Дубулты. Дом творчества писателей, который всегда встречает нас дружески. Вот и теперь — как старые знакомые, мы входим в вестибюль, где множество приветливых, улыбающихся лиц (только что закончился завтрак), кто-то кивает нам, кто-то жмет руку, администраторша без проволочек выдает ключ от нашего неизменного — на шестом этаже — номера и заботливо советует заглянуть в столовую: «Что же, что опоздали, чем-нибудь да покормят…» Самый воздух здесь кажется особенным — столько в нем тепла, участия, доброты.

К тому же август нынче выдался редкостный для этих мест — почти без дождей. Стоит ясная, солнечная погода; утро так и сыплет искрами с хвойных иголок: море пустынно, светлая синева его затягивает, влечет куда-то в запредельность… И бесконечная полоса песчаного берега, по одну сторону — темная, сочная зелень ухоженных парков, по другую — лениво набегающие низкие волны, островки косматых, коричневых водорослей… И закаты, закаты… Комариные, коварные, с расчесами на зудящей коже… С недвижимым воздухом, прошитым пронзительным писком невидимых мучителей… И до самой полуночи — гигантские, в полнеба, полыхающие багряным золотом костры, от которых нет сил оторваться…

Перед поездкой я поклялся жене, что на сей раз не стану работать. А если и стану, то чуть-чуть… И вот — мы много гуляем, бродим по старой Риге, любуемся словно помолодевшим, поюневшим памятником Свободе, не избегаем ни встреч с давними друзьями, ни новых знакомств. Главное — успокоиться, расслабить нервы… С этой целью мы отправляемся на денек в Вильнюс, который оба любим. Пятнадцать лет назад я работал над романом «Ночь предопределений», его героем был Зигмунт Сераковский — один из предводителей восстания 1863 года, охватившего Польшу и Литву. Жизнь Сераковского была связана с Литвой, Петербургом — и Мангышлаком, где он, подобно Тарасу Шевченко, отбывал солдатчину, с лихвой заменявшую тюрьму или ссылку.25

Вильнюс, куда поезд привез нас ранним утром, был так же прекрасен, как и в те времена, когда мы бродили по нему, хмельные от дыхания слегка припахивающей тлением старины, от блуждания по кривым, таинственно изогнутым улочкам, от аромата лилий в соборе святой Анны, от вида несокрушимой, круглой, вросшей в землю башни Гедиминаса и вознесенного высоко над городом Замка, — но еще и оттого, что ведь именно здесь, мимо этих соборов и башен, ходил Сераковский, и так легко было представить его нашим спутником или, наоборот, сопровождать Зигмунта по забитым народом воскресным улицам до самого эшафота…

С нами была наша дочка, наша Мариша — четырнадцать лет, черные, с каштановым отливом, волосы, серые глаза, веселые ямочки, порхающие по яблочно-круглым щекам и нежному подбородку… После архива, где я просиживал дни, а мог бы — и ночи, мы ходили… Нет, не ходили — путешествовали по Вильнюсу, именно так — любая наша прогулка выглядела увлекательным путешествием — с неожиданными приключениями, открытиями, с непременными посещениями кафе, где вымуштрованные официанты, подавая какое-нибудь завораживающее взор пирожное, сгибались непринужденной профессиональной дугой и называли Маришу «пани», отчего детская шейка ее пунцовела и глаза растерянно перебегали — с пирожного на мать, с матери на меня… Потом, когда официант отходил, она сдержанно прыскала, а порой, не в силах сдержаться, закатывалась — и хохотала до неприличия громко, но те, кто вокруг, будь то несколько чопорные литовцы или люди случайные, вроде нас, все ей прощали — за щечки, за ямочки, за беспечно-счастливые, на все кафе звеневшие колокольчики ее смеха…

И вот — она в Америке, а мы бродим по Вильнюсу — нашему Вильнюсу, тому самому Вильнюсу… Мы отыскали даже столовую на углу, напротив Старого рынка, поблизости от гостиницы «Гинтарис», где когда-то жили, — в этой столовой задешево можно было съесть щедрую порцию «ципелинов» — блюдо из мяса и картошки, запить чаем с булочкой… Правда, теперь «ципелинов» в меню не значилось, но столовая, маленькая, с нарочито грубо сколоченными столиками, за которыми едят стоя, кормила по-прежнему сытно, руки буфетчиц расторопно и щедро нагружали тарелки, в углу громоздились чисто вымытые, насухо протертые подносы…

Но Вильнюс, разумеется, был не тот. Соборы, башня Гедиминаса, уютные университетские дворики… Все это мы обошли, постояли в любимом нашем соборе святой Анны, где Христос (если окажитесь там — присмотритесь!) так и плывет, так и парит под куполом, невесомым, не плоть и не камень, а если такое чудо может случиться, может существовать на земле нашей, где столько страданий, горестей, кровавых слез, то — значит, возможны и другие, самые невероятные чудеса, и среди них — надежда, ведь так?.. Она ведь — надежда — не плоть и не камень, и может плыть, парить в вышине, когда здесь, между нами, ей нет уже места.На дощатых щитах, ограждающих реставрируемые здания, на заборах мы видели крупно, кистью выведенные суриком надписи: «Ред ами — гоу хоум!», «Рашен оккупанты — гоу хоум!» Однажды рядом с этими словами нам попались на глаза две молниеобразные стрелы (знак войск СС) и слово «юде»: местные полиглоты почему-то предпочли тут немецкий. В Еврейском культурном центре, куда мы заехали познакомиться с Григорием Кановичем (он любезно откликнулся на нашу просьбу), в небольшом холле, среди различных объявлений, рекламных плакатов, извещений висело отпечатанное на машинке.