Скинул рубаху Уйго, и засияла на солнце чешуя, что грудь и спину ему покрывала. Зажмурилась Шаманиха от такого блеска. «Так значит, ты и на самом деле Рыбий сын?», – спрашивает. «Нет, – отвечает Уйго. – Я сын матери моей Сийтэ, зачатый во чреве Гора-Рыбы от духа деда моего Кали-Оа, а отец мой – Уйрал, хоть и нет у нас с ним общей крови».

«Богато тебя одарили, – говорит старуха. – Кали-Оа – благодатью земною, Рыба-остров – спокойствием воды, мать твоя – светом лунным, а отец – солнечным. Нет равных тебе в этой стороне, и не будет, пока ты жив. А жить ты будешь втрое дольше прочих унхов. Всю жизнь свою долгую ты будешь к свету и добру людей вести, миром и справедливостью суд свой вершить, а рыба-остров тебе в том верно служить будет. Непобедим будешь ты, а тот враг, что задумает исподтишка на тебя напасть, в камень превратится. Ещё вот что я тебе скажу: ты будешь последним унхом, никого из твоего племени живым не останется, а ты ещё жить будешь. И ещё: ты пил из моей реки – так что суждено тебе стать моим мужем. Как я сказала, так и случится».

Рассмеялся Уйго: «Ну и небылиц ты наговорила мне, бабка! Может, я и молод ещё, но уж не так глуп, чтобы поверить в твои сказки. Да и откуда тебе знать всё это?». – «Я знаю это, потому что уже жила в тех временах, которые для тебя ещё не наступили, – ответила Шаманиха. – Тот день, что для тебя с восходом солнца начнётся, для меня вчера прошёл. Когда-нибудь ты поймёшь, о чём я говорю».

«Раньше сосна эта рухнет, чем я поверю тебе!», – воскликнул Уйго.

«Это твои слова», – усмехнулась старуха и ударила в бубен трижды. Сова захлопала крыльями и улетела в лес, а Шаманиха исчезла, будто бы её и не было. Только эхо от бубна ещё долго скиталось между сосен.

Стало смеркаться. Вымылся в речке Уйго, подстелил себе хвою и заснул крепким сном. Может, вода в той речке и впрямь не простая была, потому что в эту ночь сбылось то, о чём он давно мечтал: увидел он мать свою, Сийтэ. Будто бы идёт она босиком по заснеженному озеру в одной рубахе и обнимает бережно круглое чрево своё. И будто бы он сам внутри матери своей, ещё не рождённый. Гладит его Сийтэ и приговаривает: «Живи не умом, а сердцем, сын мой. Смотри сердцем и слушай сердцем. Бывает ум подводит нас, а сердце никогда».

Сделал Уйго, как мать велит. Стал смотреть он сердцем и увидел, что вокруг не лёд холодный, а луг, цветами покрытый. Увидел он Шаманиху, что шла по лугу ему навстречу, и будто бы не старуха она вовсе, а юная красавица. Удивился этому Уйго. Стал он слушать сердцем, и услышал треск громкий, будто лёд на озере лопнул.

Очнулся он ото сна и видит, что над Таватуем молнии блещут и гром гремит. А ветер такой, что деревья к земле пригибаются. Вскочил на ноги Уйго, и вовремя. Сосну-то, под которой он спал, вывернуло вместе с корнем и бросило оземь, так что его едва стволом не придавило. А наверху сова заухала, словно старая Шаманиха над ним смеялась.

С той ночи жил Уйго по материнскому наказу – сердцем жил. Искал он по лесам старуху, чтобы поговорить с ней, да не нашёл. Видать, не пришло ещё время для новой встречи. К слову сказать, речку ту и доселе Шаманихой зовут. Так-то вот.

Обжились с годами кержаки-беженцы на таватуйском берегу. Скит по-прежнему хоронился за горой Большой Камень, а скотину гоняли на выпас к соседней горе, где луга светлей да травостойней считались. Пастушили в основном недоросли Тришка Кабаков да Митрофанка Зелютин. Брали мальчишки узелок со снедью и с рассветом гнали стадо по узкой тропе через лес.

Пастушье дело-то вроде нехитрое – полежал на солнышке, коров сосчитал и домой. Но последнее время не только пастухи скотину считали. Волки окрестные про пастбище прознали и стали свой счёт вести. После того как стадо двух коров лишилось, снарядили мальчишек ножами да пугачом самодельным. Хоть пугач тот не пулял, а грому от него было предостаточно. Бахнул – и волки врассыпную. Правда, скотину перепуганную выстрелом, потом приходилось по всему склону собирать.

Вот как-то раз по осени погнали пастухи стадо на заветное место. Не успели расположиться, как окружили волки поляну. Митрофанка стрельнуть собрался, а пугач осечку дал, видать, порох от росы отсырел. Стали тогда мальчишки кричать да палками размахивать. Вроде сперва волки в лес отступили, а потом по опушке обходить стали. Не успели пастухи понять, что волки задумали, как те быка рыжего от стада отрезали и погнали его вверх по склону. Бык не корова какая-нибудь, потерял быка – считай, что пол-стада лишился.

«Ты за коровами следи, – крикнул товарищу Тришка, – А я попробую рыжего отбить». Бросился он в погоню, думал, что испугаются его волки. Да не тут-то было. К быку Тришка прорвался, а волки не отступают. Машет он палкой да ножом, кричит в голос, а волки не боятся, того и гляди – бросятся. А пуще прочих наскакивает одноглазый волчара с седой холкой, по всему видать – вожак. Видит Тришка – худо дело, то ли ему вместе с быком рыжим к волкам на обед готовиться, то ли шкуру свою спасать. Еле успел он на дерево запрыгнуть, как бросились волки на быка. Зажмурился Тишка, чтобы страстей-ужастей не видеть, только всё вокруг тихо стало. Открыл Тишка сперва один глаз, потом другой да подивился. Волки поджавши хвост в лес пятятся, а рядом с быком большой человек стоит. Волос у человека чёрный да длинный, одежда будто бы чешуёй рыбьей расшита, а на шее ожерелье из рыбьих костей красуется. Догадался Тришка, что это унх с калиновского берегу, только как он тут оказался, в толк взять не может.

А унх посмотрел на Тришку и улыбнулся. Тришке почему-то сразу спокойно сделалось. Будто бы сказал ему унх: «Не бойся, слезай. Не тронут волки ни тебя, ни быка твоего». Слышит Тришка слова, однако видит, что унх-то рта не открывает. Чудно! Не спешит Тришка с ветки слазить, глядит, что дальше будет. А дальше вот что: подкрался одноглазый волк со спины и бросился на унха. Глаз жёлтым огнём горит, шерсть седая дыбом, зубы оскалены – ну чёрт как он есть! «Задерёт!», – кричит Тришка.

Оглянулся унх, увидел что волк прыгнул на него, а в глазах даже страха не появилось. Протянул унх руку, ухватил волка за горло, будто бы не волк это здоровенный, а перепёлка малая, и надел его прямо на бычий рог. «Вот так силища!», – удивился Тришка. А бык помотал головой, стряхнул волка на земь, да копытами по нему прошёлся так, что из волка дух вон. Тут за деревьями митрофанкин пугач грянул – волки врассыпную.

Слез Тришка с дерева, а унх протягивает ему хвост волчий и говорит, рта не открывая: «Если ты будешь с собой этот хвост носить, то волки тебя за версту обходить будут и стадо твоё больше не тронут. А про то, что меня видел, ты своим людям лучше не рассказывай». Взял Тришка хвост и спрашивает, мол, кто ты таков, дядька? «Зовут меня Уйго, а кличут Рыбьим сыном», – отвечает унх. Тут разглядел Тришка, что не одежда это вовсе расшитая, а прямо на груди чешуя у унха того растёт.

«Это не той ли рыбы каменной сын, про которую слухи ходят?», – спрашивает Тришка, а сам крестится на всякий случай. «Может и той, да только не твоего это ума дело. – слышит он в ответ. – Помог бы лучше товарищу своему стадо собрать». Тут услыхал Тришка, что Митрофанка его кличет. Спешит Митрофанка на помощь, через кусты ломится, думает, что быка рыжего и товарища его волки на косточки разобрали. Как увидел он Тришку живого-невредимого рядом с быком, да как увидел он страшного волка мёртвым, так очень обрадовался. Спрашивает он у Тришки, мол что тут случилось-то, но тот лишь головой по сторонам вертит, унха ищет. А того и след простыл, будто бы и не было унха никакого.

Вернулись пастухи со стадом в скит и рассказали, как рыжий бык волчьего вожака на рога поймал. Пошли скитники наутро поглядеть на убитого зверя, а на месте том только камень нашли. Камень как камень, только на волка бесхвостого похож. Он и по сей день там лежит. Бывало, наткнётся на него случайный грибник, подивится и дальше пойдёт.