А рыжий бык стал героем, даже кличка к нему приклеилась – Волкодав. Гору же ту стали звать Бычихой. Каждое утро пастухи по-прежнему гоняли туда стадо, только волков на Бычихе больше никто не встречал. Кто говорит, что смерть одноглазого вожака их напугала, кто говорит, что они рыжего быка страшиться стали. Только с того дня Тришка-то Кабаков с волчьим хвостом никогда не расставался. Про унха того никому не говорил. Молчал до поры до времени, а потом всё-таки рассказал, но про это дальше будет.

Немало лет прошло с той поры, как первые староверы у Таватуя-озера поселились. Уж не землянки, а срубы добрые стояли на месте панкратьева-то скита. Община староверская и числом и достатком тогда укрепилась. Многие уголь жгли для Невьянска и Екатеринбурга. Скотина на лугах траву жевала. А вот птицу, в отличие от других уральских сёл, не разводили. Считали староверы так: зверь-птица, что на когтистой лапе стоит – нечистые и в еду непригодные. Поезжайте в Таватуй, сами услышите – здесь и теперь тишину по утрам петухи не будят.

Вовсе стал Панкратий стар, а ума-разуму не потерял. Уважали его и скитники, и береговые первоселенцы. Ежели какой вопрос – прежде к нему бежали, а уж потом своим умом думали. По наказу Панкратия жили поморы скромно, тихо, чтобы излишнего интересу к себе со стороны заводского управления не вызывать. Ежели начальство какое до Таватуя добиралось, то никто из панкратьевских носу на берег не казал, будто бы и не было за Большим Камнем скита никакого. Тихо-то тихо, пока не вышло лихо…

Как-то под вечер пропал старый Фёдор Силантьевич Орлов. Пошли его сыновья искать, да нашли на опушке мёртвого. Вся борода седая в кровище, а под бородой кость рыбья воткнута. Такого злодейства таватуйские берега ещё не знали. Столпились скитники вокруг тела, слёзы в горле застряли, слова никто сказать не может. Кому ж это безобидный старец поперёк стал, что его словно скотину забили? Сходом решили про это молчать, в завод не докладывать, а дознание самим учинить. Панкратий самолично каждого таватуйца допросил, а толку мало. Никто ничего странного в тот вечер не заметил. И вроде не врёт никто.

Одна лишь кость рыбья на убивца указует. А костями такими калиновские унхи пользовались, это каждый таватуйский знал. Горячие головы под началом орловских-то сыновей решили на тот берег немедля плыть, чтобы с унхами разобраться. Да Панкратий их укоротил: мол, негоже суд чинить, пока вина не доказана. «А чего тут доказывать? – кричит Васька Орлов. – Кроме дикарей калиновских никто такими бирюльками не играет! Если их сейчас не тряхнуть как следовает, то они, гляди ж, ещё кого пришпилят». Выпустили пар, успокоились немного, решили до утра повременить.

Васька-то Орлов словно в воду глядел – новое утро кровавым выдалось. Прямо на задворках скита старец Иван Пономарёв упал. Тут его и нашли. Похоже было, что выпил дед лишку, да лёг проспаться. Но вот заковыка: кержаки хмельного-то не знали, устав у них строгий был. Перевернули его на спину, а из горла кость знакомая торчит. Вера Ивановна, дочь старикова, по земле руками шарит, словно кровь отцову с земли собрать хочет, причитает как безумная, а рядом внуки стоят, мал мала меньше, и ревут в голос.

Горе настало в скиту.

В тот день молились дружно. По указу Панкратия все сидели по домам, так, чтобы никто без призору не остался. Особо было наказано про стариков – ни под каким предлогом их за порог не пущать. Только старым, что малым – наказы не писаны. Антип-то Седой восьми десятков от роду, тот самый из береговых первоселенцев, сговорил пастуха Митрофанку Зелютина на убивца охоту начать. «Я впереди пойду, вроде как живец на рыбалке, – объяснял Антип. – А ты укромно будешь за мной следить. Как заметишь чужака, так начинай из своего пугача палить. Гони его проклятого в сторону скита, там его и повяжут». А Митрофанка, даром что на голову Антипа перерос, а ума в той голове не накопил – поддался на дедовы уговоры.

Вот пошли они вдоль берегу: Антип впереди, а Митрофанка в отдалении за деревьями хоронится. Старался он как можно тише ступать, чтобы себя не выдать, а вышло плохо – подвернулась нога на камнях. Присел Митрофанка, зубы от боли стиснул, крикнуть не может, чтобы себя не выдать. Не знал этого старец и шёл себе дальше, а уж за ним будто тень бесшумная пристроилась. Как дошёл он до малого мыса, так тень та ему на спину бросилась и на земь повалила. Пытается старик крикнуть, а пальцы злодея словно хомутом ему голо стянули.

«Скажи, старик, не ты ли каменную рыбу к себе привадил?», – шипит злодей. Антип мотает головой, мол, нет, не я это. «Все вы так говорите. Пока не дознаю, кто из старцев ваших рыбу вызывать умеет, буду убивать вас. А ну говори, старый пень!». Молчит Антип. Разозлился убивец, потащил старика к воде и стал бородой в озеро макать, так что тот едва не захлебнулся. «Панкратий это…», – хрипит Антип. «Панкратий, говоришь? – торжествует злодей. – Ну, спасибо тебе, старик! Уважил! Вот тебе за подсказку твою подарок от меня». И с этими словами воткнул он острую кость Антипу в горло.

Опрокинулся на спину старец и глянул в лицо злодею. Глядит и глазам не верит: злодей-то – сын его пропащий, Пётр. Только изменился Пётр сильно, усох лицом, волос седой стал, кожа бледная, а глаза белёсые, словно рыбьи глаза-то сделались. Течёт красная кровь в Таватуй-озеро, а с ней вместе и жизнь антипова утекает. «Прощаю тебя…», – хрипит Антип. Ухмыльнулся Пётр: «Мне твоё прощение без надобности, старик». Плюнул ему в лицо да исчез среди сосен.

Тут-то наконец Митрофанка до берега доковылял. Как увидел Антипа в крови так закричал, стал из пугача в небо палить. Сбежался народ, бабы вой подняли. «Тише!» – прикрикнул на них Панкратий, потому что увидел, что жив ещё Антип. А тот успел только прохрипеть: «Прости меня… Пётр это…» А потом душу отпустил. Показалось скитникам, что Антип перед кончиной прощенья у сына пропащего просил, а никто в толк не взял, что это он имя убивца назвать успел.

Кровь антипову приняло в себя заветное озеро, растворилась она в глубину и до дальних берегов. Встрепенулась каждая рыба и каждый рак придонный, почуяв вкус крови. Содрогнулась Гора-Рыба, узнав, что совершилось в её владениях убийство человеческое, и во второй раз вспомнила она пророчество Кали-Оа. В тот вечер печальным стало небо, а закат алым цветом воду покрасил, будто бы от берега до берега озеро кровью налилось.

Схоронили убиенных старцев за околицей у Большого Камня. В скале-то глубокой могилы не выроешь. Выдолбили с молитвой сколько смогли, уложили гробы простые, а сверху камнем завалили. Кресты деревянные им справили о восьми концах, как у поморских староверов принято.

Чёрная печаль опустилась на таватуйский берег. Чёрные думы одолели скитников, а среди семей, что старейшин своих лишились, жажда мести проснулась. Стал разведывать Васька Орлов, не появлялось ли окрест унхов-рыбарей али какого ещё народу бродячего. Тут-то и вывалил ему Митрофанка Зелютин, что якобы Тришка Кабаков на бычихинском пастбище унха какого-то видел, но это ото всех скрывает. Призвали Тришку к ответу. Куда тут денешься? Пришлось рассказать ему и про унха в рыбьей чешуе, что рыжего быка спас, и про хвост волчий. «Ясно тут всё, – нахмурился Василий. – Он-то злодей и есть, больше некому!». И как не пытался отговорить их Тришка, стали мужики собираться на охоту за убивцем.

Изо всех лишь старец Панкратий Фёдоров поборол в сердце своём тоску да отчаяние, потому как отчаяние – это грех смертный. Отчаявшийся подобен цветку, что распускаться не хочет и жизнь отвергает. А ещё опасен отчаявшийся человек для других людей, потому как не ведает, что творит. Помолился Панкратий, взял двух сыновей своих старших в охрану и пошёл за большой мыс, чтобы с Гора-Рыбой совет держать. Как пришли на место, наказал он сыновьям поворотиться в сторону леса и следить, чтобы злодей не смог к нему со спины подобраться. Оборачиваться же к озеру строго настрого запретил.