— Здравствуйте.

— Послушайте, — срываюсь я, — у вас тут советское дипломатическое учреждение?

— А в чем дело?

— Как в чем? На нашего оператора только что наорали…

— Ребята, — перебивает консул, — вы как в Польшу попали?

— Приехали на поезде. До Варшавы.

И тут консул задает вопрос, после которого нужно вызывать санитаров из психушки. Потому что услышать это в 1980-м году от нашего дипломата просто невозможно:

— Ребята, в Варшаве советская власть есть?

Дело происходит в одной из стран социалистического лагеря, где, судя по нашим газетам, очень успешно строится социализм советского образца.

— Дико извиняюсь, — в свою очередь спрашиваю я, — где мы сейчас находимся, в советском консульстве или в дурдоме?

Тогда консул, нервно хрустя костяшками пальцев, начинает нас просвещать. Что антисоветские элементы из движения «Солидарность» захватили власть на западном польском побережье — в Гданьске, Сопоте и Гдыне. Что лидер «Солидарности» электрик Лех Валенса объявил войну варшавскому правительству, что перерезаны все местные коммуникации, и у консульства нет никакой связи с Варшавой. Что военные корабли советского Балтийского флота навели пушки на Гданьск и в любую секунду могут начать обстрел города из орудий главного калибра. Что консульству надо готовиться к эвакуации из города сотрудников, их семей и агентуры. Поэтому наши доблестные дипломаты собрали на всех автозаправках остатки горючего, залили в канистры и свезли в подвал консульства. Что все здесь пропитано парами бензина и буквально от одной искры консульский особняк может взлететь на воздух к едрене фене. Поэтому у вашего оператора и отобрали сигарету.

— Я не понимаю, ребята: какой идиот вас сюда отправил? — продолжает консул. — И останетесь ли вы в живых, когда начнется обстрел этого проклятого места?

И тут до меня кое-что доходит. Я, например, понимаю, что бронированная машина, на которой мы ехали, принадлежала польской госбезопасности и наш «администратор» перевозил в ней оружие для какой-то правительственной группировки. А нас использовали как прикрытие.

— Но не будем падать духом, друзья, — бодрится консул, — у меня есть сведения, что сегодня Эдвард Герек, первый секретарь Польской объединенной рабочей партии, должен выступить по телевидению с обращением к нации. Надеюсь, что после этого антисоветское восстание сразу прекратится. Ждите семнадцати часов, — обнадеживает он нас.

Возвращаемся в Сопот. А там фестивальная гулянка в самом разгаре, несмотря на запрет продажи водки. Нам на это плевать — «у нас с собой было». «Панове, — спрашивает бармен в гостинице, — может, вы мне продадите пару бутылочек?» Продали — и зря. Через день водка у нас кончилась, и мы пошли к этому бармену — покупать нашу же водку по тройной цене.

В семнадцать часов, как наказал консул, мы садимся в гостинице перед телевизором и видим дрожащего от страха Терека. Он несет какую-то околесицу. Ровно через час, в знак протеста, буквально в каждом сойотском окне появляется флаг «Солидарности».

А на фестивале продолжался пир во время чумы. Артисты пили, гуляли, получали премии. В зале звучали песни и аплодисменты. И только иногда прорывалось напряжение. На концерте в честь открытия фестиваля ассистент нашего оператора стал прямо на ступеньках возле сцены перезаряжать кассету от камеры. Сунул ее в черный мешок и начал перематывать пленку. И вдруг я вижу, что к нему со всех сторон бросаются несколько крепких, коротко стриженных мужчин и, ни слова не говоря, окружают его кольцом. Выглядят они чрезвычайно взволнованными — на лицах испарина, губы дрожат. Когда ассистент заканчивает манипуляции с мешком, ребята выдыхают с явным облегчением и рассыпаются по залу. И тут до меня доходит, что его приняли за террориста. Это сотрудники «органов» закрывали от него своими телами зрительный зал…

В Сопоте царила атмосфера праздника и никто из поляков особенно не брал в голову, что какой-то усатый электрик устроил бузу на Гданьской судоверфи. А мы и подавно. Приехали делать кино и все нужные кадры в Польше отсняли.

В Москве съемки продолжились. Наметили первую сцену: выход главной героини со стадиона. Пугачева появилась на съемочной площадке в каком-то мужском полувоенном пальто (где она его только взяла?), а на голову нацепила маленькую шляпку. И этот ужас казался ей воплощением элегантности. По моим наблюдениям Алла Борисовна никогда не отличалась изысканным вкусом. Мне даже стыдно было ходить с ней в магазины. Она ухитрялась выбирать из множества нарядов самую безвкусную шмотку и демонстрировала ее с немыслимым апломбом. Намекать ей, что женщина должна скрывать недостатки и подчеркивать достоинства, было бесполезно. Поэтому мосфильмовские художники тщательно поработали над образом ее героини. Отобрали и пошили костюмы к каждому эпизоду. Кто хоть раз сталкивался с кинопроизводством, понимает о чем я сейчас говорю. Буквально каждая вещь, каждая деталь на съемочной площадке является не случайной.

Немыслимый «прикид», в который Алла вырядилась, абсолютно не соответствовал романтическому образу ее героини. Начинать первый съемочный день в Москве со скандала мне не хотелось. Поэтому я, чтобы снять напряжение, я попросил нашу давнюю знакомую Валентину Ковалеву, второго режиссера: «Валентина Максимовна, объясните, пожалуйста, актрисе, что сегодня снимаем кадр номер такой-то, и пусть она оденется в соответствии с утвержденными костюмами. А мы пока определим точки съемки и поставим свет».

А Ковалева не просто второй режиссер — практически член нашей семьи. Это она когда-то привела нас в ресторан «Арлекино», мы с Аллой неоднократно были у нее в гостях, она приходила к нам. Мягкий и интеллигентный человек. Она подходит к Алле и очень вежливо говорит:

— Алла Борисовна, пожалуйста, переоденьтесь в утвержденный костюм.

— А что тебе не нравится в моем наряде? — ухмыльнувшись, интересуется Пугачева.

— Наверное, пальто. Оно полувоенное и не соответствует этому эпизоду. Мы хотим создать более нежный образ героини фильма…

Договорить она не успевает. Пугачева хватает ее за грудки:

— Тебе не нравится мое пальто, а мне — твое. Вцепляется двумя руками в лацкан пальто Ковалевой и разрывает его. Для пожилой Валентины Максимовны ее «кожанка» была как шинель для Акакия Акакиевича Башмачкина. Она, наверно, долго копила деньги, чтобы его купить. А Пугачева порвала ее сокровище.

Группа онемела от ужаса, Ковалева зарыдала, а Алла смотрит на нее и улыбается. И, судя по всему, находится в каком-то странном кураже.

— По-моему, съемки сегодня не будет, — говорю я.

— Да кого вы слушаете? — заводится Пугачева. — Всем стоять! Климов, быстро наводи камеру, сейчас будешь меня снимать!

— Съемка закончена, едем на «Мосфильм», — повторяю я.

— Ах, так? Едешь на «Мосфильм»?

Берет камень и начинает бить фары у нашей машины. Группа между тем разбредается. Алла кричит:

— Никому не расходиться!

Но все демонстративно покидают площадку. Я оставляю у стадиона разбитую машину, еду в автобусе со съемочной группой и выслушиваю все, что у них накопилось. Сотрудники начинают вспоминать разные выходки Пугачевой. Оказывается, в группе не было ни одного человека, с кем она не испортила бы отношения. Возможно, Пугачева так себя повела, потому что решила: «Я уже снялась в зарубежных хроникальных эпизодах, ради меня устроили целую экспедицию, значит, с роли не снимут». И стала показывать свой нрав.

На «Мосфильме» вся группа идет прямо в кабинет к Сизову. Я докладываю:

— Николай Трофимович, сегодня актриса неадекватно вела себя на площадке. Я прекратил съемку, о чем хочу вам доложить.

— А что произошло?

Рассказываю подробности. И все начинают говорить наперебой. Климов заявляет, что уходит с картины, потому что не желает терпеть такое безобразие. Художник Алина Спешнева ему вторит. В том же духе высказываются все по очереди. И заявляют, что больше с такой «вежливой» артисткой работать не будут.