– Боюсь, чужой человек вам не поможет, – сказала она.

– Это правда. – Он покачал головой. – Сегодня Кэтрин сказала, что все мы одиноки.

Мэри заметила, с каким усилием он произнес имя Кэтрин, и это расплата за прежнюю скрытность. В любом случае она не сердилась на него, а лишь жалела этого человека, обреченного страдать, как страдала она. Но с Кэтрин все было иначе: Кэтрин сочувствовать она не могла, могла лишь негодовать.

– Но всегда остается работа, – сказала она несколько воинственно.

Ральф привстал в кресле.

– Вы собираетесь работать? – спросил он.

– Нет-нет. Сегодня воскресенье, – ответила она. – Я подумала о Кэтрин. Ей не понять, что значит работа. Ей никогда не приходилось работать. Я и сама поздно об этом узнала. Но именно в труде спасение – я в этом уверена.

– Однако есть и другие вещи, помимо работы? – предположил он.

– С работой ничто не сравнится, – ответила она. – В конце концов, люди… – Она запнулась, но потом продолжила: – Что было бы со мной, если бы не необходимость каждый день ходить на работу? И тысячи людей скажут то же самое – тысячи женщин. Работа, Ральф, – единственное, что меня спасло.

Ральф поджал губы, словно ее слова были для него полной неожиданностью, но он приготовился безропотно выслушать все, что она скажет. И поделом ему! Он вытерпит, и тогда станет легче. Однако она замолчала и встала, словно ей что-то понадобилось в другой комнате. Но у самой двери остановилась, обернулась к нему, гордая и величавая в своем спокойствии.

– Для меня все закончилось очень хорошо, – сказала она. – И у вас будет так же. Уверена. Потому что, в конце концов, Кэтрин этого достойна.

– Мэри!.. – воскликнул он. Но она уже отвернулась, и он забыл, что же хотел сказать. – Мэри, вы замечательная, – произнес он.

Она посмотрела на него и протянула ему руку. Она страдала, надежды не осталось, будущее, сулившее бесконечные возможности, обернулось бесплодной пустыней, но все же, неведомо как и с результатом, который она не могла предугадать, – она победила. И позволила ему поцеловать свою руку.

В этот воскресный вечер на улицах было не слишком людно; и даже если праздничный день и домашние развлечения не смогли удержать людей в четырех стенах, этому, несомненно, помог сильный пронизывающий ветер. Но разбушевавшаяся стихия как нельзя более отвечала чувствам Ральфа Денема. Порывы ветра, проносившиеся по Стрэнду, казалось, расчистили наверху окошко, в которое проглянули звезды и на короткое время вынырнула серебристая луна и помчалась сквозь дымку, рассекая волны. Они захлестывали ее – луна вновь появлялась, они захлестывали ее снова и снова, но она все так же мчалась вперед. За городом в полях буря за ночь унесет прочь весь зимний хлам: опавшие листья, увядший папоротник, выцветшую сухую траву, но не тронет ни одного бутона, не повредит ни одного стебелька, проклюнувшегося из-под земли, и, быть может, уже завтра в узкой щелочке бутона покажется синяя или желтая крохотная полоска. Однако душе Денема была ближе разрушительная стихия бури, и все, что могло показаться звездочкой или нежным цветком, вспыхивало на секунду и тут же исчезало под натиском быстрых и бурных волн.

С Мэри он так и не смог как следует поговорить, хотя в какой-то момент ему показалось, что она его понимает. Но желание поделиться чем-то очень и очень важным было по-прежнему сильно, он все еще хотел передать свой дар другому человеческому существу: он нуждался в собеседнике. Скорее машинально, чем осознанно он направился в сторону дома, где жил Родни. Ральф громко постучал, но никто не ответил. Он позвонил. Что Родни нет дома, он понял не сразу. Наконец он перестал обманывать себя и принимать свист ветра в щелях старого дома за скрип кресла, с которого кто-то встает, и сбежал вниз по лестнице, словно передумал и только что увидел перед собой истинную цель. Ральф зашагал в сторону Челси.

Но в какой-то момент почувствовал, что устал – он уже довольно много прошел, к тому же сегодня не успел поужинать, – и присел передохнуть на скамейку на набережной. Тотчас рядом появился один из завсегдатаев этих мест, старик, вдребезги пьяный, по всей видимости безработный и бездомный, попросил спичку и уселся рядом. Ветрище какой, сказал он, трудные времена настали, и затянул волынку о горе-злосчастье и жестокой несправедливости людской – возможно, от долгого повторения история превратилась в монотонный напев, которым старик словно убаюкивал сам себя, а может, он так давно был один, что уж и не пытался привлечь внимание собеседника. Когда он заговорил, Ральфу пришла в голову мысль: а что, если он поймет? Надо расспросить его, побеседовать с ним. И он действительно в какой-то момент попытался прервать излияния бедолаги, но без толку. Старая история о роковой ошибке, несправедливой судьбе и незаслуженных обидах уносилась вдаль вместе с ветром, бессвязные звуки, то усиливаясь, то затихая, проносились мимо ушей Ральфа, словно воспоминания о давних злоключениях в памяти старика сначала ожили, а затем померкли, сменившись в конце концов смиренным бормотанием, грозившим перейти в безмолвное отчаяние. Это заунывное причитание вызвало у Ральфа смешанное чувство жалости и досады. А когда старик, не желая его слушать, продолжил бубнить свое, странный образ представился ему: он видел маяк, на который летят заплутавшие птицы и, ослепленные бурей и градом, падают, ударившись о стекло. Странно, но он казался себе одновременно и маяком, и птицей – он рассеивал тьму и в то же самое время вместе с остальными птицами, заблудившись, бездумно бился о стекло. Он встал, заплатил дань сребреником и двинулся навстречу ветру. Образ маяка, бури и птиц преследовал его, когда он шел мимо зданий парламента и по Гровенор-роуд, со стороны реки. От усталости все подробности сливались в одну широкую перспективу – струящийся мрак, прерывистая линия фонарей и жилых домов были лишь внешним ориентиром, но при этом он понимал, что идет к дому Кэтрин. Ральф чувствовал: что-то непременно случится, – он шел, и сердце его постепенно наполнялось радостным предчувствием. Чем ближе подходил он к ее дому, тем сильнее чувствовал ее. Каждое здание здесь было ему знакомо, потому что на свой лад отражало неповторимые черты дома, в котором жила она. Когда до парадной Хилбери оставалось не более нескольких ярдов, он был на седьмом небе от счастья, но стоило ему толкнуть калитку, ведущую в крохотный палисадник, как он замер в нерешительности. Он не знал, что делать дальше. Торопиться не было смысла, к тому же сам дом был полон для него очарования и вполне достоин того, чтобы полюбоваться им снаружи. Он перешел улицу и, опершись о балюстраду набережной, стал смотреть на фасад.

В трех высоких окнах гостиной горел свет. Пространство комнаты за ними стало для Ральфа незыблемым центром мрачной пустыни мира, оправданием царящей вокруг неразберихи и путаницы, надежным источником света, что, как маяк, раскинул во все стороны спасительные лучи наперекор злобной стихии. В этом маленьком святилище собрались самые разные люди, но все их индивидуальности слиты, растворены в мощном сиянии чего-то, что можно, наверное, назвать цивилизацией; так или иначе, все то, что надежно, уверенно и достойно, что гордо возвышается над бурными волнами и наделено самодостаточностью, – все это сосредоточилось в гостиной семейства Хилбери. Их цель – благая, слишком высока для него, слишком аскетична – луч, который направлен вовне, никого не затрагивает. И тогда он начал мысленно представлять собравшихся там людей, специально оставляя Кэтрин в стороне. Ральф задержался мыслью на миссис Хилбери и Кассандре, а затем обратился к Родни и мистеру Хилбери. Он словно видел их всех в потоках ровного желтого света, заполняющего длинные овалы окон: их движения были изящны, а речи исполнены глубокого смысла, который не нуждается в словах. И наконец, после всей этой мысленной расстановки действующих лиц, он позволил себе вспомнить о Кэтрин – и сразу вся сцена ожила. При этом Ральф не представлял ее как человека из плоти и крови, странно, скорее он видел ее как сияющий контур, как свет, в то время как себе казался – измученный, с притупившимися чувствами, – одной из тех доверчивых птиц, что летят, словно зачарованные, к маяку и, ослепленные его роскошным сиянием, бьются и бьются о стекло.