С этими мыслями он вернулся к дому Хилбери и стал расхаживать взад-вперед перед калиткой. Он совершенно не думал о том, что будет дальше. Что бы ни произошло, это решит его дальнейшую судьбу в ближайшие годы. Вновь и вновь в своем бдении вглядывался он в свет, льющийся из высоких окон, или смотрел, как золотистый луч выхватывает из тьмы крохотного садика где ветку с первыми листочками, где несколько травинок. Долгое время свет был ровным. И только он в очередной раз отсчитал шаги и повернул обратно, как дверь парадного открылась, и вид дома совершенно переменился. Темная фигура прошествовала до калитки и остановилась. Денем сразу понял, что это Родни. Без колебаний, испытывая лишь дружеские чувства ко всему, что исходит из той залитой светом комнаты, он быстро кинулся к нему, окликнул, попытался остановить. Налетел ветер, Родни покачнулся и ускорил шаг, бормоча что-то себе под нос, может, принял его за уличного попрошайку.

– Боже мой, Денем, это вы! Что вы тут делаете? – воскликнул он, наконец узнав приятеля.

Ральф ответил туманно, что вообще-то идет домой. Они зашагали рядом, хотя Родни шел весьма быстро, ясно давая понять, что не нуждается в попутчиках.

У него случилось горе. Днем Кассандра отказалась выслушать его: он хотел обрисовать ей всю сложность ситуации и намекнуть на свои истинные чувства, не говоря при этом ничего определенного и ничего такого, что могло бы обидеть ее. Но он потерял голову и, сбитый с толку насмешками Кэтрин, сказал слишком много; Кассандра, великолепная в своей горделивой суровости, отказалась его слушать и пригрозила немедленно уехать домой. Проведя вечер в обществе двух женщин, он пребывал в крайнем смятении. К тому же он подозревал, что Ральф бродит возле особняка Хилбери из-за Кэтрин. Наверняка между ними что-то есть… но нельзя сказать, что подобные вещи его сейчас волновали. Ему нет дела ни до кого, кроме Кассандры, а будущее Кэтрин его не касается, подумал он. Вслух же сказал, что устал и хочет взять такси. Однако в воскресный вечер поймать такси на набережной непросто, поэтому, как понял Родни, придется какое-то время терпеть своего невольного попутчика. Но Денем помалкивал, и Родни чуть смягчился. Оказалось, молчание странным образом располагает к проявлению мужественных черт характера, а этого ему так недоставало. После трудного и нелогичного общения с противоположным полом общение с представителем собственного казалось намного приятнее – можно было говорить просто, без всяких уловок. Кроме того, Родни хотелось излить душу: Кэтрин, несмотря на все обещания, не пришла ему на помощь в трудную минуту и удалилась с Денемом – вероятно, чтобы точно так же помучить теперь и того. Однако Денем выглядел важным и серьезным – так решительно шагал, так многозначительно молчал, в то время как Родни ни в чем не чувствовал уверенности и пребывал в полном смятении. Он начал придумывать рассказ о своих отношениях с Кэтрин и Кассандрой, который не уронил бы его в глазах Денема. Затем ему пришло в голову, что и Кэтрин могла довериться Денему – они ведь общались, – возможно, сегодня днем они его обсуждали. Его вдруг охватило желание узнать, что именно они о нем говорили. Он вспомнил смех Кэтрин, вспомнил, как она, смеясь, ушла гулять с Денемом.

– Долго вы гуляли в саду, после того как мы ушли? – вдруг спросил он.

– Нет. Мы поехали ко мне домой.

Это подтверждало догадку Родни. Какое-то время он молча обдумывал эту неприятную мысль.

– Женщины – непостижимые создания, не правда ли? – воскликнул он.

– Угу, – буркнул Денем, которому казалось, что он может понять не только женщин, но и весь мир. И Родни он тоже прекрасно понимал – тот был для него как открытая книга. Он видел, что ему плохо, и жалел его, и хотел ему помочь.

– Скажешь им что-нибудь, а они – в слезы. Или начнут смеяться без причины. Я так понимаю, что нехватка образования…

Остаток фразы унес ветер, но Денем понял, что Родни имел в виду смех Кэтрин, и этот смех все еще задевал его. В отличие от Родни, Денем чувствовал себя уверенно; Родни казался ему птицей, глупо бьющейся о стекло, – одним из тысяч тел, бестолково мечущихся в воздухе. Тогда как они с Кэтрин одни в вышине, недосягаемые, окутанные двойным сиянием. Ему было жаль этого бедолагу, сбившегося с пути, хотелось защитить его, беззащитного без того знания, что делало таким прямым и ясным его собственный путь. Они шли рядом, словно два путешественника, одному из которых суждено достичь цели, а второму – погибнуть в пути.

– Нельзя смеяться над тем, кто тебе небезразличен.

Денем услышал эту фразу, видимо не обращенную ни к кому конкретно. Порыв ветра приглушил слова и тотчас унес их. Неужели Родни действительно это сказал?

– Вы ее любите.

Разве это его собственный голос? Он звучал откуда-то издалека – или то был голос ветра?

– Это была пытка, Денем, настоящая пытка!

– Да, да, я знаю.

– Она смеялась надо мной.

– Надо мной – ни разу.

Ветер разделил слова и унес, словно и не было ничего сказано.

– Как я любил ее!

Человек рядом с Денемом совершенно определенно сказал именно это. Голос принадлежал Родни, но странно – в образе собеседника Денем уловил явное сходство с собой. Денем видел эту фигуру на фоне бесцветных домов и башен на горизонте. Он видел его – гордого, взволнованного и трагического, – наверняка таким же был и он сам, когда в одинокой ночи думал о Кэтрин в своей комнатушке.

– Я тоже люблю Кэтрин. Поэтому сегодня я здесь.

Слова Ральфа прозвучали четко и взвешенно, словно официальный ответ на признание Родни.

Родни что-то невнятно пробормотал.

– О, я всегда это знал, с самого начала! – воскликнул он. – Вы на ней женитесь!

В его возгласе звучало отчаяние. И вновь ветер прервал их разговор. Вскоре они остановились под фонарем.

– Господи, Денем, какие мы с вами идиоты! – воскликнул Родни. Они одновременно обернулись друг к другу в желтом уличном свете. Глупцы! Казалось, обоим открылись вдруг все бездны собственной глупости, и как просто было в этом признаться! Потому что в эту минуту, у фонарного столба, то, что они оба знали, устраняло всякое соперничество между ними и позволяло посочувствовать друг другу – искренне, от всей души. Кивнув на прощание, словно скрепляя немой уговор, они расстались, по-прежнему молча.

Глава XXIX

В воскресенье после полуночи Кэтрин лежала в постели, но не спала, а находилась в том сумеречном состоянии между сном и явью, когда собственная жизнь, которую видишь как бы со стороны, представляется порой в странном забавном свете – абсолютно несерьезном, потому что любая серьезность в это время уступает дремоте и забытью. Она видела Ральфа, Уильяма, Кассандру и себя рядом с ними, фигуры были в равной степени зыбкими и, лишенные реальных примет, приобретали особый смысл и достоинство – каждая сама по себе. Забавляясь этой картиной и избавляясь понемногу от сковывающего тепла привязанностей или обязательств, она уже засыпала, как вдруг в дверь тихонько постучали.

В следующий миг перед ней предстала Кассандра, со свечкой в руке, и зашептала, поскольку ночью шуметь не полагается:

– Кэтрин, ты не спишь?

– Нет. Что еще случилось?

Она села в постели, поинтересовавшись, с чего это Кассандре вздумалось бродить по дому в столь поздний час.

– Мне не спалось, и я решила с тобой поговорить – я только на минуточку. Завтра я возвращаюсь домой.

– Почему домой? Что случилось?

– Случилось такое, отчего мое дальнейшее пребывание здесь невозможно. – Она произнесла это важным, официальным тоном – видно, заранее готовилась к этому заявлению, а значит, случилось нечто из ряда вон выходящее. И продолжала как по бумажке: – Я должна сказать тебе всю правду, Кэтрин. Уильям своим непозволительным поведением поставил меня сегодня в неловкое положение.

Сон Кэтрин как рукой сняло.

– В зоологическом саду? – спросила она.

– Нет, на обратном пути. Когда мы зашли выпить чаю.