Словно предвидя, что разговор будет долгим, а ночью холодно, Кэтрин предложила Кассандре укутаться в лоскутное одеяло. Кассандра накинула его на плечи, как царскую мантию, и продолжила все так же торжественно:

– В одиннадцать поезд. Я скажу тете Мэгги, что мне срочно пришлось уехать… Сошлюсь на то, что надо повидать Вайолет, которая у нас гостит. Но я подумала и решила, что не могу уехать, не сказав тебе правды.

На Кэтрин она старалась не смотреть. Возникла долгая пауза.

– Однако я решительно не понимаю, почему ты должна уезжать, – сказала наконец Кэтрин. Она произнесла это так рассудительно и спокойно, что Кассандра с удивлением поглядела на нее. В голосе Кэтрин не было ни возмущения, ни удивления – она сидела в постели, обхватив руками колени и задумчиво нахмурившись, будто решала какую-то умозрительную задачу, лично к ней не имеющую никакого отношения.

– Потому что я не позволю ни одному мужчине так себя со мной вести, – ответила Кассандра и добавила: – Особенно если я знаю, что он обручен с другой.

– Но он тебе нравится, не так ли? – спросила Кэтрин.

– Какая разница? – возмутилась Кассандра. – Я считаю его поведение в данных обстоятельствах недостойным и бесчестным.

На этом ее заготовленная речь кончилась, дальше говорить в том же тоне она при всем желании не смогла бы. И когда Кэтрин сказала, что разница есть, Кассандра, похоже, растерялась.

– Я не понимаю тебя, Кэтрин. Как ты можешь так себя вести? С первого дня, как приехала, я смотрю на тебя и удивляюсь!

– Но ты ведь неплохо провела время? – спросила Кэтрин.

– Конечно, – согласилась Кассандра.

– Значит, мое поведение тебе не сильно мешало.

– Нет, – снова вынуждена была признать Кассандра. Она совершенно растерялась. Она ожидала, что Кэтрин сначала не поверит, но потом согласится, что ей следует уехать как можно скорее. Кэтрин же, вопреки ожиданиям, восприняла ее заявление на удивление хладнокровно, не удивилась, не рассердилась, только стала более задумчивой, чем обычно. Кассандре показалось, что из взрослой женщины она вдруг превратилась в неопытного ребенка.

– По-твоему, я вела себя глупо? – спросила она.

Кэтрин ничего не ответила, и ее молчание встревожило Кассандру. Может, услышанное поразило ее куда больше, а она просто не поняла – если вообще возможно понять Кэтрин. Она вдруг с грустью подумала, что играет с огнем.

Наконец, прервав размышления, Кэтрин спросила – медленно, как будто ей стоило большого труда задать этот вопрос:

– Если честно, Уильям тебе не безразличен?

Кассандра отвернулась, смутившись, но Кэтрин заметила, как сверкнули при этом глаза девушки.

– Ты думаешь, я в него влюблена? – спросила Кассандра, ей стало трудно дышать, она беспомощно сжала руки.

– Да, то есть любишь ли ты его? – повторила Кэтрин.

– Но разве можно любить чужого жениха? – вспыхнула Кассандра.

– Возможно, он в тебя влюблен.

– Как ты можешь говорить такое, Кэтрин! – воскликнула Кассандра. – Зачем ты так говоришь? Неужели тебе все равно, как Уильям ведет себя с другими женщинами? Если б я была его невестой, я бы этого не потерпела.

– Я не невеста ему, – помолчав, сказала Кэтрин.

– Кэтрин! – воскликнула Кассандра.

– Мы не помолвлены, – ответила Кэтрин. – Но никто об этом не знает, кроме нас.

– Но как… не понимаю… не помолвлены! – повторила Кассандра. – Ну, тогда это многое объясняет! Ты его не любишь! И не хочешь за него замуж!

– Мы уже не влюбленная пара, – уточнила Кэтрин, словно избавляясь от чего-то навсегда.

– Как это чудно́, как странно – вы не то, что другие, – сказала Кассандра; казалось, она понемногу успокаивается, гнев прошел, осталась лишь тихая задумчивость. – Так?

– Но только я его люблю, – ответила Кэтрин.

Кассандра не смела поднять головы, как будто это откровение придавило ее тяжким грузом. Кэтрин тоже молчала – о, если бы можно было исчезнуть, стать невидимкой. Она тяжко вздохнула и о чем-то задумалась.

– Ты знаешь, который час? – спросила она наконец и встряхнула подушку, давая понять, что пора спать.

Кассандра послушно встала и взяла свечу. В белой ночной сорочке, с распущенными волосами, со странным выражением глаз, она сейчас была похожа на лунатика. По крайней мере, так показалось Кэтрин.

– Значит, мне не обязательно ехать домой? – сказала Кассандра после недолгой паузы. – Конечно, если ты этого не захочешь. Скажи, Кэтрин, что мне делать?

Впервые их взгляды встретились.

– Так, значит, ты хотела, чтобы мы полюбили друг друга! – воскликнула Кассандра, как будто прочла этот ответ во взгляде Кэтрин. Но чем больше она вглядывалась, тем больше удивлялась: глаза Кэтрин блестели от едва сдерживаемых слез – то были слезы какого-то глубокого чувства: радости, горя, отречения, – чувства по природе своей настолько сложного, что его невозможно было описать, и Кассандра бросилась ей на шею, и ощутила на щеке эти слезы, и молча приняла их как знак освящения своей любви.

* * *

– Пожалуйста, мисс, – сказала горничная на следующее утро, около одиннадцати. – Миссис Милвейн ждет в кухне.

Из деревни прислали длинную плетеную корзину с цветами, и Кэтрин, стоя на коленях на полу в гостиной, разбирала их – Кассандра наблюдала за ней из кресла, время от времени вяло и безуспешно предлагая свою помощь.

Сообщение горничной произвело на Кэтрин странное действие.

Она встала, подошла к окну и, как только горничная удалилась, сказала взволнованно и грустно:

– Ты знаешь, в чем дело?

Кассандра не знала.

– Тетя Селия в кухне, – повторила Кэтрин.

– Почему в кухне? – спросила Кассандра, она действительно не понимала.

– Вероятно, что-то разузнала, – ответила Кэтрин.

– Про нас? – спросила Кассандра, имея в виду то, что больше всего занимало ее.

– Бог ее знает, – ответила Кэтрин. – Но нечего ей делать в кухне. Я приведу ее сюда.

Строгий тон, которым были произнесены эти слова, наводил на мысль, что привести тетушку Селию наверх было по какой-то причине необходимой воспитательной мерой.

– Ради Бога, Кэтрин, – воскликнула Кассандра, вскочив с кресла и явно разволновавшись, – не торопись! Не дай ей заподозрить. Помни, ничего определенного…

Кэтрин кивнула несколько раз, заверяя, что так и будет, однако настроение, в котором она покидала комнату, заставляло усомниться в ее дипломатическом таланте.

Миссис Милвейн сидела – вернее сказать, балансировала – на краешке стула в комнате для прислуги. Была ли у нее веская причина предпочесть полуподвальное помещение или оно просто по духу соответствовало характеру ее изысканий, но, когда ей требовалось сообщить что-то узкосемейное и с глазу на глаз, она неизменно входила через черный ход и садилась в комнате для прислуги ждать хозяев.

Она это делала под предлогом того, что не хочет беспокоить мистера и миссис Хилбери. Однако на самом деле миссис Милвейн сильнее других дам, своих ровесниц, зависела от восхитительного чувства сопричастности к интимным тайнам и страданиям, а гнетущая обстановка усиливала эти ощущения, вот почему от нее трудно было отказаться. Чуть не плача, она стала отказываться, когда Кэтрин пригласила ее пройти наверх.

– Мне надо кое-что сказать тебе наедине, – предупредила она, чувствуя, что ее выманили из засады.

– В гостиной никого…

– Но мы можем столкнуться с твоей матушкой на лестнице. Или потревожить отца, – возразила миссис Милвейн, на всякий случай переходя на шепот. Но так как для успеха дела требовалось присутствие Кэтрин, а та решительно отказалась беседовать на кухонной лестнице, миссис Милвейн ничего другого не оставалось, кроме как последовать за ней. Поднимаясь по лестнице, она не забывала украдкой поглядывать по сторонам и подбирать юбки и с особой осторожностью, на цыпочках, пробиралась мимо дверей, открытых и закрытых.

– Нас никто не подслушает? – заговорщицки спросила она, добравшись до относительно безопасной гостиной. – Вижу, что отрываю тебя от дела, – добавила она, глядя на разложенные по полу цветы. И тут же спросила: – Кто-то тут сидел с тобой? – показывая на платочек, который Кассандра случайно обронила, скрываясь.