И мы едем — Любовь Семеновна, и я. Ярославль — маленький городок, из которого, похоже, вчера выбили немцев. Сплошь руины и кривые домики. Мы проводим в Ярославле день, нахваливая этого стервеца и урезонивая его менеджеров. Я привселюдно обещаю ему полное содействие, вплоть до контактов с телевидением — у меня есть возможность получать в Посольстве США сериалы WorldNet, кроме того мы можем помочь с поставками, инвестиционными проектами и прочим — и все это я пишу местным властям. Тут Борис открывает мне душу: он хочет быть депутатом, надо помочь нынешнему мэру, его дружку — словом, надо, надо, надо. Ради Бога. Я готов для него горы своротить, лишь бы он выполнял план по продажам. Плана нет. Вот в чем беда. И товарищ Хоменко, натасканный в ФСБ, в один прекрасный день вдруг спрашивает Бориса: какие еще дела он крутит помимо наших продаж? Борис синеет, краснеет, начинает заводиться, но — внутренний голос мне подсказывает, что Хоменко — прав. Слишком уж много дядя Борис задает работы нам — не делая своей. Я мастер запрягать начальство и хорошо знаю каждую фигуру этой кадрили. Борис делает это для отвода глаз. И я знаю, что раньше ли, позже, я поймаю его на горячем, но еще не знаю, на чем.

Зал обучения пуст по-прежнему, и чета Хоменко просится в неоплачиваемый отпуск, в санаторий ФСБ. Чтобы развеяться и отдохнуть от «УЛЬТРА Плюс».

Понимаю и приветствую. Из-за всей этой кутерьмы им не платили с Нового года, и мы не получили ни доллара, а деревья у института уже выгнали листву…

И тут происходит нечто непредсказуемое. Иришка в куски ссорится с «Машец». Официальная версия — они поссорились из-за Ушакова, который, как я и предполагал, не просто банкрот — он должен полтора миллиона, пытается стать посредником в чужих делах, продает рыбу и видеокассеты, живет на холостяцкой квартире Иришкиного бывшего мужа Пети и голодает неделями. Бывает и так. Мне, собственно, все ясно. Прежде всего, ясно то, что наш договор с «Машец» не работает, и что нового нет. Что мы лишились базового продукта, нашего несравненного фильтра 1Q, о котором моими стараниями заговорил город.

Еще мне ясно, что нам немедленно нужно либо соглашение с R-Can, либо другой производитель — и что поиски и переговоры займут месяца полтора. И что, поскольку подходят сроки поставки клиентам, мы вынуждены выкупить еще одну партию брака. Вот что мне ясно, как день Божий.

Никого не спросясь, я готовлю в R-Can письмо, где последовательно излагаю претензии и предлагаю соглашение, но куда его направлять? У Иришки якобы нет адреса, адрес — у «Машец», которая забилась под плинтус и не подходит к телефону неделю. Отыскать эту чертову фабрику для меня дело получаса — я звоню в коммерческий офис посольства Канады, и через двадцать минут мы получаем факс, где есть все: адрес, телефон, факс, количество служащих, дата основания, фамилия президента фирмы. Мне нужно немедленно выяснить: раз — заменят ли они брак, два — подпишут ли они с нами соглашение, поскольку в конце мая в Москве ожидается выставка производителей очистительных систем, в которой, как я уже прослышал, они намерены участвовать, три — вывести неизвестно куда канувшую «Машец» из наших деловых отношений. Я посылаю факс с соглашением и письмом, и ближе к вечеру — погожим канадским утром, звоню в R-Can. Их президент что-то мямлит: они скоро ответят на наш факс, но меня поражает другое — они не получили наши деньги за сто фильтров.

Вот это — самое интересное.

Иришка, у которой тут же находятся все данные фабрики, клянется, что, дескать, запретила «Машец» перечислять им деньги, пока не разберутся с браком, но я знаю, что это — ложь. Обычное бессвязное Иришкино вранье, не способное обмануть саму Иришку.

Прелесть нашего положения я понимаю мгновенно. И в состоянии оценить осторожность полученного нами massage, в котором нет ни слова ни о соглашении, ни о претензиях — явно поработал канадский юрист. Они обещают посетить нас в конце мая.

Итак, у нас нет договора, о чем — о возможности чего — я сто пятьдесят раз предупреждал этого шута в юбке. Фильтры текут, клиенты звонят и лезут на стену, договоров — ноль, нашу несчастную контору парализует намертво.

И это — не последняя новость.

Следующая такова: нежданно-негаданно мне, на ночь глядя, звонит Борис, спрашивает, поступила ли нам следующая партия — ему, дескать, надо еще тридцать пять штук — при том, что за истекший месяц он привез всего-навсего шесть частично оплаченных договоров. Я говорю ему по-дружески: «Коля, забудь о новых фильтрах, пока не продашь те, что есть, и не дашь план продаж — пятьдесят единиц в месяц, ведь ты его подписал, не так ли?». Шифоньер спорит — что-то бурчит про содействие, про период становления.

Какой период становления — представительство работает уже полгода?

Утром звонит уже не он, а его тренинг-менеджер, старая мымра, состоящая у нас на окладе — и орет, как резаная, что на складе нет фильтров. Она несет какую-то околесицу, в чем-то винит нас, например, что мы отпустили в отпуск Хоменко. «Вас забыли спросить!», — отвечаю я ей, но унять ее нет возможности. Ей нужен скандал, ссора. Ей нужно обвинить нас, неважно, в чем. И, не стесняясь в выражениях, я советую ей попросту закрыть рот. Потому что мне, видите ли, все ясно и с Борисом, и с его Ярославским представительством. Я побожиться готов, что Борис двинул наши фильтры за наличные или перекрутился на них. И крутился бы впредь — не направь я в Ярославль директиву, напоминающую наполеоновский приказ.

Директива точно соответствует нашим инструкциям и Положению об их паршивом представительстве. Нерентабельное представительство подлежит закрытию — либо преобразованию в агентство или в магазин-салон. Если при этом им нужен складской запас, вопрос подлежит обсуждению. Никаких новых продуктов до ревизии и сверки накладных. Никаких новых продуктов до выхода на плановые показатели по S1Q, М2, М4.

В городе Ярославле начинается паника, который городок не помнит со времен княжеских междоусобиц.

Целый день нам звонили какие ярославские люди — а на следующий день на фирму прискакали молодой парень-менеджер и женщина-представитель моих лет. Оба тряслись и заикались. Парень косился, как дикий конь и все норовил понизить голос. Мы обогрели и обласкали их. И когда, наконец, они обрели дар речи, пошли подробности, одна другой круче. Картинка выглядела так: получив мою директиву, шифоньер объявил представительство распущенным, фирму — обанкротившейся, меня — изменником и врагом. Он потребовал, чтобы ему немедленно сдали всю наличность, словом, заметался, как крыса по раскаленной плите. К нам он должен был прибыть завтра с отчетом. Меня интересовало одно: фильтры. Сколько фильтров свел у нас Борис? Оба не могли ничего сказать. Мне показалось, что парень сейчас заплачет.

Конечно, мы могли начать служебное расследование, перевести его в уголовное дело, вчинив дяде Борису судебный иск — но Иришка взяла дело в собственные руки. Назавтра предполагалось высвистать Санька с бригадой, чтобы построить дядю Бориса. И я спросил себя: какого черта? Это ее фирма и ее фильтры. Это ее Борис. Пусть разбирается с ним, как хочет. И укатил домой.

И, конечно же, назавтра меня потащили на сцену.

В сборе была вся банда — и шифоньер сидел посередине. С видом подсудимого. Верней, подследственного. Вот на кого мне было наплевать. Меня попросили доложить обстановку — что я и сделал, не переходя на личности, вежливо и кратко. Как просили. Ни фильтров, ни денег. Товарищу Борису в течение полугода оказывали всяческое содействие, вплоть до того, что послали ему двадцать пять кресел для зала обучения. Купили все, вплоть до мойки для демонстрации нашего несравненного фильтра. Мне, менеджеру, было велено идти Борису на встречу во всем, что и имело место. Между тем, плана не было, одни просьбы, жалобы и пожелания. Накануне ко мне пришла Шлитман, и конфиденциально залучив в кабинете, объявила, что Борис собирается открыть собственное дело — ей он проболтался, что нашел тридцать тысяч долларов США для старта, так не знает ли она адрес R-Can? Факт тот, что Борис решил просто подняться на нас или использовать нас, как им, Ире и Саше будет угодно услышать — и не вникая больше в детали, мы должны здесь и сейчас принять решение, давать ли делу ход. Изловить его с договорами, сделанными задним числом, труда не составляет — и я ткнул в Бориса пальцем.