Теперь несколько слов о полноправном соавторе, написавшем сценарии для лучших фильмов Германа: «Проверка на дорогах» и «Мой друг Иван Лапшин». В этом фрагменте интервью речь идет о выборе актера на роль бывшего власовца, которую в фильме «Проверка на дорогах» сыграл Владимир Заманский:«Сценарист фильма Эдуард Володарский, которого Марина Влади охарактеризовала как злого гения Высоцкого, самовольно предложил ему эту роль. Я никогда не хотел, чтобы Высоцкий играл в этом фильме. Мой способ подачи материала не предусматривает столь яркой фигуры. Перебери я пафоса – получилась бы мелодрама… У меня было бы все чуть романтизировано, и в эту секунду «Проверка на дорогах» погибла бы – она стала бы «Восхождением».

Опять же, не берусь судить. Возможно, режиссер был прав – у каждого свой стиль. Хотя тут можно и поспорить – ведь Анатолий Солоницын и Ролан Быков тоже довольно яркие фигуры. Ну а Заманский, на мой взгляд, слишком интеллигентен и староват для этой роли. Понятно, что по задумке режиссера он должен вызывать сочувствие у зрителя, но тут, похоже, перебор. Вот если бы это и в самом деле был молоденький лейтенант, тогда ситуация выглядела бы куда логичнее. Ну не разобрался, смалодушничал – с кем не бывает. Такого можно было и понять, и даже простить. Впрочем, это всего лишь мой субъективный взгляд, давать советы режиссеру я бы не решился. А вот сценарист в подобных спорах может оказаться прав. Однако о взаимоотношениях Володарского и Германа я расскажу чуть позже, ну а сейчас самое время вспомнить о клане Михалковых-Кончаловских.

«Мне неинтересен ни Андрон, к сожалению, неинтересен ни «Мавроди» (так я называю для себя Михалкова), мне они все неинтересны».

Здесь речь о дружбе не идет, и слава богу. Иначе я мог бы уличить Германа даже в конформизме, заигрывании с сильными мира сего. По счастью, этого и в помине нет. Да и зависти тут быть не может, поскольку лучшие фильмы Андрея Кончаловского остались позади, в далеком прошлом, и нечего рассуждать об этом. Однако Алексей Юрьевич не может успокоиться, и я могу его понять: «Есть люди, которые жизнь тратят, чтобы произвести на общество впечатление. Одновременно на двух программах телевидения блистают, но не справляется их ум со всеми проблемами века. Тут важно, чтобы от их самоуверенности не страдала культура огромного мегаполиса. А сейчас такая опасность существует. Предприимчивость и самоуверенность, объединенные в одном человеке, – страшная сила. А уж соединенные в один «разящий кулак»…»

Надеюсь, что угроза «кулака» тут слегка преувеличена. Мы за последние годы слышали с телеэкрана множество красивых слов, так что одной тысячей больше, одной меньше – это нам без разницы, как с гуся вода в хорошую погоду. Если и останется в памяти, так только два-три слова, как правило, не вполне приличные.

Выразив неуважение к старшему из клана кинорежиссеров, Алексей Юрьевич принялся и за другого:«Я не хотел бы быть специалистом по истреблению или борьбе с Михалковым. Михалков для меня фигура скорее забавная, чем роковая. Потому что как художник он для меня давно кончился, он очень интересно начинал, но как художник он для меня давно кончился, гораздо раньше, чем для вас, потому что, насколько я помню, вам «Урга» нравилась, а мне это было уже смешно… Все эти его выкрики по поводу русского народа, непрерывных объяснений в любви, я в это не верю, великий писал «люблю Россию я, но странною любовью», этот просто кричит повсюду: «Люблю Россию, люблю Россию!» Это очень выгодно, живя в России, любить Россию».

Вот тут можно и поспорить. А потому что иногда возникает впечатление, что гораздо выгоднее ненавидеть «эту страну» со всеми ее глупыми начальниками и вороватыми чиновниками, со всем ее народом, для которого иного названия не подберешь, кроме как «быдло» и «холопы». Вопрос в том, о какой выгоде идет тут речь – о сиюминутной, скажем связанной с получением бюджетных денег на создание картины, или о выгоде с дальним прицелом, рассчитанной на длительное потребление в образе борца с «ненавистным строем». В последнем случае можно рассчитывать и на поддержку «культурного сообщества», и на благосклонность жюри зарубежных кинофестивалей.

Ну а любовь к Родине – это дается от рождения. Если ее нет, так, значит, кто-то в раннем детстве недоглядел, а то и вовсе – что-то вроде врожденной патологии… Но речь тут о другом. Именно с этого довольно откровенного обвинения Алексея Германа все и началось – Эдуард Володарский не стерпел. А впрочем, нет – сначала вроде бы Никита Михалков на съезде кинематографистов заявил, что кинорежиссер Сергей Соловьев – вор. Понятно, что Герман этими словами был обижен:«Там, возможно, все воры, других не держат. Но мне Соловьев был друг. И вряд ли он что-то крал из чьей-то кассы».

Пожалуй, если я буду раскручивать всю цепочку от начала до конца, то окончательно запутаюсь. А потому вернусь к тому, что Володарский не стерпел. И в самом деле, можно ли молчать, когда поднимают руку на святое? Как-никак, вместе с Никитой Михалковым он начинал свою жизнь в кино, написав сценарий фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих», кстати, весьма удачный вариант советского вестерна. Итак, слово Эдуарду Володарскому: «Ну, скажите мне, в каком кинотеатре кино «Хрусталев, машину!» зритель выдерживал больше получаса, после чего уходил, плюясь и бранясь?.. Как жил народ, вы, Алексей, никогда не знали и не узнаете, потому что как вы были жирным сынком «жирного» советского писателя, так им и останетесь. С презрением и ненавистью к людям. И без друзей… И какое еще кино ты снимешь в таком состоянии? Ведь между тем Германом, который снял «Проверку на дорогах» и «Лапшина», и тем Германом, который снял «Хрусталев, машину!», зияет бездонная пропасть!.. С некоторых пор мне стал весьма любопытен тот факт, почему мальчики, выросшие из сытого детства, в котором их возили на машинах, одевали в дорогие костюмчики, которым все давалось на тарелочке с голубой каемочкой, которые даже по счетам в ресторане не платили, к примеру, как вы, великий Алеша, как Ванятка Дыховичный или Сашок Зельдович с Сергуней Ливневым, снимают фильмы с таким презрением к людям, с такой ненавистью к той стране и к тому народу, где они родились и выросли, и главное – снимают о той великой нужде, о тех коммуналках (в которых они никогда не бывали), о крови и поте, в которых жил народ и которых ни вы, Алеша, ни Дыховичный, ни Ливнев с Зельдовичем вкупе никогда не знали и не узнают. В юности для подобных «плейбоев» высшей доблестью было переспать с женой товарища, устроить громогласную пьянку в «Метрополе» и чтоб официанты обязательно кланялись! Действительно, ну не снимать же этим людям кино про тот комнатный коммунизм, в котором они все выросли?»

Ну что ж, попытаюсь защитить хотя бы Ивана Дыховичного. Сытое детство, безусловно, было, хотя закончилось со смертью отца, когда Ивану исполнилось всего пятнадцать лет. Так что поспособствовать карьере никто уже не мог, ну а на машинах он сам себя возил после того, как стал прилично зарабатывать. Можно было бы отчасти согласиться с обвинением в «презрении к людям», но только в том случае, если бы речь зашла о его комедиях абсурда – «Копейка» и «Европа-Азия», да и там я особого презрения не заметил. Есть лишь сожаление, что вот такой народ, такие люди, причем из этого он не пытался делать никакого обобщения. Ну а начни Володарский «гнобить» фильм Дыховичного «Прорва», я бы нашел, как его пристыдить – сценария, который стал бы основой такой сильной, впечатляющей кинокартины, признанный мастер печатного слова за всю свою жизнь не сочинил.

Что же касается Алексея Германа, то в 2002 году он имел возможность защитить себя от нападок Эдуарда Володарского:«Ночами я сочиняю ответ Володарскому, но днем понимаю, что и это, и это, и это говорить бессмысленно, поскольку ни то, ни другое, ни третье не документировано. Первым завелся, конечно, я: взбесился из-за Сокурова, и не потому, что верный друг. Но я в восхищении от него как от художника и не позволю абы кому его пинать. Взбесился и, наконец, сказал о Михалкове все, что думал… Спровоцировав скандал, я почему-то, честно говоря, ждал творческого спора. Но я не ждал, что, как в истории с неверной девушкой ассенизатора, мне в комнату засунут шланг и спустят пять тонн дерьма. Я забыл, что мы вошли в тот момент, когда можно писать все что угодно. Володарский обвинил меня в родиноненавистничестве за «Хрусталев, машину!». Это картина о России 1953 года. Как можно любить страну той эпохи, когда каждый день в подвалах Лубянки расстреливали лучших ее сынов?.. Хуже то, что мне стало трудно жить вообще и в этой стране в частности. Из-за предчувствия надвигающейся старости. И серости. Из-за ощущения, пусть и неверного, что я умею делать свое дело лучше других. Из-за ощущения, что это мое умение никому не нужно… У меня ощущение надвигающегося ужаса. Как тут быть?»