Любовные отношения Елизаветы Алексеевны и тылового кавалергарда Охотникова – это не предположение историков, а подлинная романтическая история, подтвержденная дневниковыми записями самой императрицы. Записки увидели свет случайно. Они были обнаружены в потайном ящике выставленного на аукцион женского бюро XVIII века, принадлежавшего в свое время супруге Павла I императрице Марии Федоровне. Можно только догадываться, как там оказались эти листки. После смерти Елизаветы Алексеевны в 1826 году (она ненадолго пережила своего мужа) Николай I, предварительно посоветовавшись с матерью и женой, сжег компрометирующие императорскую семью дневники жены Александра. Но, видимо, Мария Федоровна каким-то образом сумела изъять либо переписать самые пикантные места.

Александр Павлович был, как и его отец, человеком весьма любвеобильным. Его донжуанский список достаточно обширен. Он волочился за графиней Бобринской, княгиней Софьей Трубецкой, женой историка Карамзина Екатериной, княгиней Варварой Долгорукой, варшавянкой Софьей Замойской и другими. В этом ряду мы найдем не только дам из высшего света, но актрис Жорж и Шевалье (за певицей Шевалье ухаживал также и его отец) и даже купчиху Бахарахтову. Он любил наносить визиты дамам по утрам, когда они еще были, как говорится, в неглиже, непричесанные и неподкрашенные. Вот такие у Александра были странности.

Во время Венского конгресса (1814–1815) Александр, которого там называли «Агамемноном, царем царей», был сильнее всего «пригрет славой», по выражению Пушкина. Конгресс длился девять месяцев, и каждый день стал для столицы Австрии праздником. Балы, на которых русский император показал себя прекрасным танцором, следовали один за другим. Не говоря о прочих развлечениях – концертах, спектаклях, охоте, маскарадах, театрализованных рыцарских турнирах и ужинах, которые Александр давал с заморскими «гастрономическими редкостями». Пользуясь своим неотразимым обаянием, русский царь покорил там не одно женское сердце. Особое внимание он уделил двум дамам: вдове героя 1812 года Багратиона (правнучке брата Екатерины I), которая в то время жила в Вене и была любовницей князя Меттерниха (она имела от него дочь Клементину), одного из главных действующих лиц на Венском конгрессе, и герцогине Вильгельмине Саган (внучке Бирона), также любовнице Меттерниха. Здесь Александра I интересовали не столько амурные дела, сколько политические: ему надо было знать из достоверных источников, что замышляет его противник. В этом Александр не был оригинален. Гай Юлий Цезарь соблазнял жен своих политических противников из тех же соображений. Да и не он один.

Кроме вышеназванных дам он ухаживал также за графиней Юлией Зичи, княгиней Эстергази и принцессой Леопольдиной Лихтенштейн.

Развлекали на конгрессе царя не только женщины. Ему очень понравился говорящий скворец, которого ему подарил коллега, австрийский император. Птицу выучил кричать «Виват, Александр!» шарманщик, кого Александр удостоил приема и щедро наградил.

Впрочем, мы несколько отвлеклись от нашей темы. В конце 1801 года Александр подписывает указ о придворном штате «его императорского величества, також императорских величеств императриц и их императорских высочеств Государей Великих Князей Николая Павловича, Михаила Павловича и государыни Великой Княгини Анны Павловны». Всего в штате было 619 человек, подчиненных обер-гофмаршалу. Назовем некоторые обозначенные в этом указе интересующие нас должности. Это мундшенская, кофишенская, тафельдеккерская, кондитор ская, для хранения сервизов, хлебная и так далее. Например, кофишенков по штату было 6, их помощников – 12, и столько же работников. Кофишенки получали по 600 руб. в год, их помощники – по 180, а работники – по 80 руб. Отдельной строкой прописана сумма 6840 руб. на наем пеших и конных работников.

Помимо этого, по двору их императорских высочеств было еще 167 человек обслуживающего персонала, получавших годового жалованья 57 336 руб. 36 и 3/4 коп. Вот такая точная сумма. Правда, в этом списке, помимо кухонной обслуги, значатся гоф-фурьер, лакеи, истопники, парикмахеры, фельдшеры, кастелянша и прачки. На наем работников и стирку выделялось дополнительно 4562 руб.

Любопытно, что в штате Михайловского, Мраморного, Екатерингофского, Чесменского, Каменноостровского, Таврического дворцов, при мызе Пелла, а также Петергофа и Царского Села интересующих нас должностей не значится. Стало быть, повара ездили с государем или членами его семьи в обозе.

В конце этого документа есть такое примечание: «Ежели из положенных на разныя отделении по Штату сумм за некомплектом чинов, служителей и по прочим обстоятельствам будут по одним остатки, а по другим недостатки, тогда каждое ведение должно сии недостатки дополнять остатками своими, а из ненужных ни на какое употребление остатков от одного года к другому составлять економическую сумму.

На подлинном подписали: граф Алексей Васильев, Ардалион Тарсуков, граф Николай Толстой, Дмитрий Трощинский».

Интересно, составлялась ли сия «економическая сумма»? Думается, вряд ли. Все времена в этом смысле позорно одинаковы, и при дворе Александра воровали не меньше, нежели при дворе его бабушки Екатерины. Косвенным примером тому может быть суждение великого баснописца Ивана Андреевича Крылова о царских застольях. Его привечали в царском дворце и не раз приглашали туда на обед или ужин.

«– Что царские повара! – рассказывал Крылов А. М. Тургеневу. – С обедов этих никогда сытым не возвращался. А я прежде так думал – закормят во дворце. Первый раз поехал и соображаю: какой уже тут ужин – и прислугу отпустил. А вышло что? Убранство, сервировка – одна красота. Сели – суп подают: на донышке зелень какая-то, морковки фестонами вырезаны, да все так на мели и стоит, потому что супу-то самого только лужица. Ей-богу, пять ложек всего набралось. Сомнение взяло: быть может, нашего брата писателя лакеи обносят? Смотрю – нет, у всех такое же мелководье. А пирожки? – не больше грецкого ореха. Захватил я два, а камер-лакей уж удирать норовит. Попридержал я его за пуговицу и еще парочку снял. Тут вырвался он и двух рядом со мною обнес. Верно, отставать лакеям возбраняется.

Рыба хорошая – форели; ведь гатчинские, свои, а такую мелюзгу подают – куда меньше порционного! Да что тут удивительного, когда все, что покрупней, торговцам спускают. Я сам у Каменного моста покупал.

За рыбою пошли французские финтифлюшки. Как бы горшочек опрокинутый, студнем облицованный, а внутри и зелень, и дичи кусочки, и трюфелей обрезочки – всякие остаточки. На вкус недурно. Хочу второй горшочек взять, а блюдо-то уже далеко. Что же это, думаю, такое? Здесь только пробовать дают?!

Добрались до индейки. Не плошай, Иван Андреевич, здесь мы отыграемся. Подносят. Хотите верьте или нет – только ножки и крылушки, на маленькие кусочки обкромленные, рядышком лежат, а самая то птица под ними припрятана и нерезанная пребывает. Хороши молодчики! Взял я ножку, обглодал и положил на тарелку. Смотрю кругом. У всех по косточке на тарелке. Пустыня пустыней… И стало мне грустно-грустно, чуть слеза не прошибла. А тут вижу, царица-матушка печаль мою подметила и что-то главному лакею говорит и на меня указывает… И что же? Второй раз мне индейку поднесли. Низкий поклон я царице отвесил – ведь жалованная. Хочу брать, а птица так неразрезанная и лежит. Нет, брат, шалишь – меня не проведешь: вот так нарежь и сюда принеси, говорю камер-лакею. Так вот фунтик питательного и заполучил. А все кругом смотрят – завидуют. А индейка-то совсем захудалая, благородной дородности никакой, жарили спозаранку и к обеду, изверги, подогрели!

А сладкое! Стыдно сказать… Пол-апельсина! Нутро природное вынуто, а взамен желе с вареньем набито. Со злости с кожей я его и съел. Плохо царей наших кормят – надувательство кругом. А вина льют без конца. Только что выпьешь, – смотришь, опять рюмка стоит полная. А почему? Потому что придворная челядь потом их распивает.

Вернулся я домой голодный-преголодный… Как быть? Прислугу отпустил, ничего не припасено… Пришлось в ресторацию поехать. А теперь, когда там обедать приходится, ждет меня дома всегда ужин. Приедешь, выпьешь рюмочку водки, как будто вовсе и не обедал…»