Второе несомненное достижение вольтерьянцев – формирование идеологии либерализма, который победил в Европе после Французской революции (хотя и не сразу). Эта революция (в отличие от голландской, английской или американской, которые стали возможными благодаря цепи событий, включая случайные) была осознанно инициирована людьми, воспитанными на идеях просветителей.

Первая из идей, которая была реализована в ходе Французской революции, – идея формирования и легализации гражданского общества как новой формы социальной интеграции. За несколько десятилетий до революции просветители помогли значительному числу образованных людей уяснить, что новый взгляд на мир способен объединить представителей разных сословий в стремлении быть активными участниками, а не пассивными созерцателями или объектами социально-политических и экономических процессов. И что сословные перегородки мешают такому объединению, а потому их следует как можно скорее убрать. Накануне революции элита французского общества уже формировалась (опять-таки не без влияния идей просветителей) не из одних только дворян, но и из разночинцев.

Разночинный состав элиты приблизил ее к народу, точнее, к его наиболее активной части – так называемому «третьему сословию». А это сословие было заинтересовано не только в научно-техническом прогрессе и ликвидации сословных барьеров, но и в государственных гарантиях свободы частной собственности и товарно-денежных отношений. Требования таких гарантий также выдвигалось многими авторами «Энциклопедии», в частности Тюрго, Кенэ и Гольбахом, которые пытались в своих работах обосновать необходимость экономической свободы и неограниченной конкуренции. Чтобы буржуа могли быть уверенными в том, что государство станет надежным гарантом таких свобод, они должны были получить доступ к местам, где принимаются политические решения. Революция им возможность такого доступа предоставила. Основы капиталистической системы были заложены за несколько веков до Французской революции, еще во времена позднего Средневековья, но революция эту систему не просто легализовала, но и обеспечила ей приоритетное развитие.

Проекты создания политической системы, способной удовлетворить требования третьего сословия, опять-таки готовились просветителями. Буржуазия была заинтересована в том, чтобы получить в качестве наемных работников освобожденных от феодальной зависимости представителей четвертого сословия, а потому настаивала на политическом равноправии не только для себя, но и для всех. Кроме экономических расчетов, ее к этому подталкивала и политическая выгода. Ей было намного удобнее говорить от имени всей нации – так, будто никакого четвертого сословия вовсе не существует, народ обладает единой волей, а буржуазия ее представляет.

Сама идея нации и национального государства получила свое оформление буквально накануне революции (в работе аббата Сиейеса «Третье сословие»), но возникла она на основе теории о «естественных правах человека» и общественном договоре, о котором французы узнали от тех же энциклопедистов и, конечно, Руссо. Именно на этой теории основывается принцип равных для всех прав человека. Вооруженная идеологией, подготовленной энциклопедистами и Жан Жаком Руссо, общественная сила, представляющая преимущественно третье сословие, но выступающая от имени всей нации, довольно скоро превратилась в силу политическую, которая повела за собой широкие народные массы на штурм Бастилии (и всего старого мира). И сразу же после победы Французская революция закрепила демократические принципы во «Всеобщей декларации прав человека и гражданина». После Франции «бастилии» пали в других странах, и менее чем через сто лет в Западной Европе от прежних феодальных порядков, по сути, ничего не осталось.

Накануне Французской революции, во времена, когда жили энциклопедисты, все выглядело, однако, несколько иначе, чем после нее. Сегодня «ни для кого уже не тайна, – пишет Юрген Хабермас, – что проект капиталистического общества не сдержал своих обещаний». Случилось так, думается, потому что частная собственность получила неограниченную свободу, потому что ее безопасность приравнивалась (и приравнивается) к безопасности человеческой жизни. Впрочем, Руссо и даже Гольбах в свое время такую опасность предсказывали.

Гольбах, в частности, предполагал, что при определенных условиях кому-то удастся путем хитрости и обмана присвоить себе результаты труда других людей. А потому считал, что в соответствии с требованиями «морального закона» следовало бы периодически проводить перераспределение собственности – на основе взаимной договоренности между богатыми и бедными. Но моральный закон, по Гольбаху, основывался, как мы знаем, на принципе разумного эгоизма. И очень трудно поверить, будто эгоизм богача окажется разумным настолько, что он согласится передать бедным какую-то часть своей собственности. Гольбах, надо сказать, об этом догадывался и рассчитывал на помощь государства в данном вопросе. Однако государственная власть, которая после буржуазных революций оказалась зависимой от крупного капитала, ничего перераспределять не собиралась. Лишь после того как в Европе к государственному управлению пробились социал-демократы, какое-то перераспределение доходов стало реальностью (при помощи налоговой политики и т. п.), но лишь в очень ограниченных объемах.

Руссо же, как известно, всегда был принципиальным противником частной собственности и имущественного неравенства. Его идеи взяли на вооружение якобинцы, а потом многие социалистические и коммунистические движения, преимущественно ультралевого толка. Но все их попытки ликвидировать частную собственность и имущественное неравенство совершались при помощи государственного (или антигосударственного) террора. И это не было случайностью, проявлением злой воли тех или иных политиков. Чтобы могла реализовать себя единая общенародная воля, необходимо было преодолеть социальную дифференциацию, сделать общество гомогенным. А это возможно лишь путем принуждения. Что признавал и сам Руссо, который писал: «Чем менее сопряжены между собою отдельные воли и воля всеобщая, тем более возрастает принудительная власть».

Проблема согласования между собой требований социальной справедливости и принципа прав человека оказалась намного сложнее, чем предполагали энциклопедисты и Руссо. До революции главными противниками свободного развития общества были деспотическое государство и церковная догматика. Против них и направляли, в основном, острие своей критики просветители. О том, насколько опасной для общества может стать власть капитала, большинство из них тогда не задумывалось. Руссо эту опасность видел, но его предложения по ее возможному предотвращению были излишне радикальными.

Кант попытался развить мысль Руссо о всеобщей воле по-своему. В «Метафизике нравов» он писал о том, что законодательная власть может осуществляться только от имени объединенной воли народа и что эта воля не должна поступать с кем-либо не по праву. Дабы объединенная воля была правовой и справедливой, ее законодательные решения должны быть согласованы таким образом, чтобы «каждый в отношении всех и все в отношении каждого принимали одни и те же решения», т. е. чтобы и общее благо не пострадало, и права личности не были нарушены. Замечательное предложение, но как его реализовать на практике, никто не знал и не знает. Более того, даже возможность выработки системы консенсусных ценностей в нашем безбожном мире пока не просматривается. Категорический императив Канта, которым должны были бы руководствоваться люди, чтобы принять согласованное и справедливое в отношении всех и каждого решение, основан на принципе морального долженствования, а тот, в свою очередь, на чувстве сопричастности человека к мировому всеединству. Чувство же это с утратой религиозной веры начало потихоньку атрофироваться и сегодня, увы, присуще далеко не всем и, уж точно, не всегда. Так возник своеобразный замкнутый круг. Энциклопедисты, по-видимому, о такой возможности даже не подозревали, а потому были скорее оптимистами, чем пессимистами. Надеялись на исторический прогресс.