Надо признать, что эти надежды в какой-то мере оправдались. Капиталистическая система хотя и не сдержала всех своих обещаний, но смогла создать современное индустриальное общество, достаточно мощное для того, чтобы препятствовать всяким альтернативным переменам. И теперь, писал Герберт Маркузе, «в развитой индустриальной цивилизации царит комфортабельная, покойная, умеренная, демократическая несвобода». Да, именно несвобода. Общественная система, провозгласившая своим основным приоритетом свободу личности, на самом деле эту свободу подавила. И тем самым выявила свою иррациональную сущность. Хотя ее провозвестники-энциклопедисты предполагали, что основываться она будет на чисто рациональном мировосприятии. Парадокс, каких немало в истории.
Заметим, что, подавляя волю индивида, эта система старалась никак не демонстрировать свою репрессивность. Постоянно повышая жизненные стандарты большинства, она способствовала накоплению огромных интеллектуальных и материальных ресурсов, которые использовала как средство подкупа общественности. А потом уже всегда умеренное и благодушное общество утверждало свое господство над индивидом. Если быть точным, то само это общество, заставляющее людей отказаться от своей индивидуальности и всякой личной ответственности в пользу властей предержащих, было всего лишь жертвой системы, основанной на принципе максимального извлечения прибыли.
* * *
Вольтер и энциклопедисты (за исключением, пожалуй, Руссо) не были мыслителями такого же масштаба, как Декарт, Ньютон, Кант или Гегель. Но то, что они сделали, было сделано в нужном месте и в нужное время. Франция тогда была культурным центром Европы, а потому идеи, оттуда исходившие, довольно быстро становились идеями общеевропейскими. Кроме того, к тому времени во Франции уже была подготовлена почва для радикальных политических и социальных перемен, и революция, которая там вызревала, в силу роли, которую эта страна тогда играла, не могла быть, подобно голландской или английской, только локальной и должна была распространиться (и распространилась) на всю Европу. А потому деятельность вольтерьянцев, формировавших идеологию Французской революции, решающим образом повлияла на ход истории.
Несомненно, энциклопедисты немало потрудились для того, чтобы Европа вышла из хаоса, порожденного столкновением противоречивых идей и разнонаправленных духовных устремлений, на магистральную дорогу прогресса – в эпоху Просвещения. Не скажу, правда, что это событие мне видится исключительно в розовом свете. Плоды просвещения оказались настолько вкусными, что многие сегодня довольствуются только ими и не нуждаются более в духовной пище.
Почему Гоголь сжег «Мертвые души»?
И долго еще определено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадную несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы.
Николай Гоголъ
Осень. Высохли цветы на клумбах, деревья возле памятника наполовину обнажили ветви, в тускло-сером небе много ворон. Тоскливо. В последний раз заходил я во двор дома № 7 на Никитском бульваре в Москве несколько лет назад. Во дворе не было никого, кроме закутанного в шинель, отвернувшего нос от ветра бронзового Николая Васильевича Гоголя.
Сто лет назад появление памятника Гоголю работы Андреева на Пречистенском бульваре возмутило московскую общественность. Литературный критик Сергей Яблоновский пророчески предсказал ему трудную судьбу: «Не захотят многие памятника с больным Гоголем, не захотят пугливо кутающейся фигуры, дрожащего от холода, прячущегося от людей, с птичьим профилем, с бессильно поникшей головой… Страшный, кошмарный символ». Что с того, что памятник понравился Льву Толстому и Василию Розанову, Репину, Серову, Коровину и Врубелю? Главное, что вовсе не таким виделся образ писателя высоким государственным чинам и большинству обывателей. Им нужен был совсем другой Гоголь – монументальный, с оптимизмом глядящий на проходящих мимо людей и на весь окружающий мир.
Не нравился памятник сановникам не только царской России, но и сталинского СССР. Автор «Рабочего и колхозницы» Вера Мухина писала об этой скульптуре: «Пессимистическая трактовка образа Гоголя родилась из неправильно понятого психологического решения памятника вообще. Думаю, что Гоголь ценен нам как активный бичеватель пороков современного ему общества, и именно этой особенности его творчества должно быть посвящено решение памятника». Рассказывают, что сам Сталин, раздраженный резким несоответствием созданного Андреевым образа оптимистическим стандартам соцреализма, в начале пятидесятых распорядился отправить памятник в ссылку – на территорию бывшего Донского монастыря, где он простоял до хрущевской оттепели. Потом памятник реабилитировали и вернули в центр Москвы, но уже не на Гоголевский бульвар, а во двор на Никитском, где когда-то прожил свои последние годы и умер Николай Васильевич и где сейчас находится дом-музей Гоголя.
Недавно, перед двухсотлетним юбилеем писателя, группа известных москвичей (в основном, кинематографистов) обратилась к властям с просьбой вернуть памятник на Гоголевский бульвар. Пока не вернули. Думаю, хорошо, что не вернули. Созданный Андреевым образ Гоголя и сегодня чужд, боюсь, основной массе москвичей и «гостей столицы». Им тоже не нужен страдающий Гоголь. Не нужно и Гоголю, в свою очередь, сидеть на виду у всего мира, равнодушного к тому, что волновало и мучило писателя, не желающего замечать его незримых сквозь смех слез. Пусть бы памятник остался во дворе на Никитском, рядом с небольшой комнатой, в которой полтора столетия назад в страшных муках, не столько физических, сколько душевных, умер Гоголь. И где есть камин, в котором он сжег свои «Мертвые души». Не беда, что приходящих к Гоголю будет совсем немного, – зато на встречу с ним придут те, кто искренне любит великого писателя и глубоко сочувствует страданиям «мученика за грехи России» [4] .
«Жизнь кипит во мне! Я совершу!»
Приведенные в заглавии слова взяты из гоголевского «Воззвания к гению». 1834 год. Как много в них оптимизма, надежды на то, что труды молодого писателя «будут вдохновенны» и «над ними будет веять недоступное миру блаженство»! Прошло чуть более десятилетия, и вера в свой светлый гений у Гоголя почти иссякла. Ему всего лишь тридцать пять, но все чаще и чаще одолевает его хандра. В 1845 году Гоголь бросает в огонь рукопись самого значительного из своих сочинений.
Судя по всему, Гоголь сжигал «Мертвые души» два или три раза [5] . Зачем, почему?
В 1846 году Николай Васильевич писал: «Затем сожжен был второй том «Мертвых душ», что так было нужно». Вряд ли этот ответ может помочь разгадке тайны писателя. Приходится поклонникам великого писателя разбираться в этом деле самим. И они разбираются по сей день. Мы начнем поиск с выяснения замысла, что был у Гоголя, когда он приступал к работе над второй частью романа-поэмы. Здесь, как мне кажется, все ясно. Писатель хотел ответить на вопрос, поставленный в заключительных строках первого тома: «Русь, куда ж несешься ты? дай ответ». Ответа нет, но «чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства». Гениальным внутренним чутьем ощущал провидец, что Россию ждет какое-то особое предназначение, что от того, какой она выберет путь, зависит не только ее судьба, но и будущее многих стран и народов. Но каким будет этот путь, Гоголь не знал. Все то, что ему было известно о России (и о чем он рассказал нам в «Петербургских повестях», «Ревизоре» и первом томе «Мертвых душ»), Гоголя пугало. А он любил Россию и очень хотел, чтобы она выбилась наконец к свету. Свет в России, однако, никак не пробивался. Это угнетало Гоголя, и он посчитал своим долгом обнаружить источник света и указать на него другим.