В «Вие» читатель, оставаясь ночевать (вместе с Хомой Брутом) в церкви возле гроба мертвой панночки, ощущает всевозможные страхи, но переживает он как бы за себя, а не за неудачливого бурсака. Сам Хома его мало интересует. Так бывает, когда мы читаем занимательный детектив. Нас волнует напряжение, предшествующее возможному убийству, пугает само это убийство, но к личности убитого или убийцы мы, по сути, равнодушны. Иное дело, герой гоголевской «Шинели». Карикатурный персонаж, безо всякого, вроде бы, характера, совсем незаметный в массе таких же, как он, мелких петербургских чиновников. Но нам за него почему-то нестерпимо больно. Именно за него, а не за себя. И не в последнюю очередь потому, что Акакий Акакиевич Башмачкин и после переплавки в гоголевском сознании-подсознании остается живым человеком – одним из тысяч людей, населяющих холодный, жесткий, но, тем не менее, реальный Петербург.
В петербургских повестях Гоголь совершенно иначе, чем прежде, выстраивает отношения своих героев с миром. Вряд ли писатель читал Шеллинга и философские работы Гете. Но то, что Николай Васильевич сделал в своем петербургском цикле, вполне соответствует представлениям этих мыслителей о символизме. Синявский прав: картины «Вечеров» или «Миргорода» приходят к читателю словно из гоголевского сна, из его галлюцинаций. Но это еще не символизм, где «образ, сфокусированный в зеркале духа, должен сохранять тождество с объектом» (Гете). В украинских повестях тождества идеального и реального еще нет. Точнее оно присутствует, но только в голове Гоголя в момент создания произведения. Читатель же, как мы уже заметили, несколько отстраняется от гоголевских сказочных героев-малороссов.
Заставить читателя быть сопричастным происходящему в фантастических петербургских повестях Гоголю помогает реалистическое изображение деталей быта петербургских чиновников. Об Акакии Акакиевиче мы знаем буквально все, причем в мельчайших подробностях. Знаем, что изъяснялся он большей частью наречиями, предлогами и не имеющими никакого смысла частицами, что жалованья получал в департаменте 400 рублей в год, что целыми днями переписывал какие-то там бумаги, что нажил геморрой, что мерз зимой в своей ветхой шинелишке, что экономил на чае и свечах, чтобы купить шинель новую. Это уже никакая не романтика, а подлинный реализм или, если хотите, натурализм. Конечно, здесь имеет место гипербола и несколько искусственная драматизация, выход за рамки видимости, но все-таки это натурализм. Совсем не случайно русская литературная школа, к которой относили себя величайшие, быть может, в мире писатели (та, что выросла из гоголевской «Шинели»), называется «натуральной».
Основная особенность этой школы – глубокое авторское сочувствие, сострадание по отношению к героям произведений, причем такое сильное, что не может не заразить читателя. Трагедия титулярного советника Башмачкина, в общем-то, самая что ни на есть бытовая, а мы, читатели «Шинели», извлекаем из нее урок нравственный. Это возможно лишь потому, что персонажи, созданные Гоголем, реальные люди и живут они в той же реальности, что и читатель, а потому близки ему. Каким бы фантастическим образом не изменялась реальность в угоду авторскому замыслу, она у Гоголя, начиная с «Петербургских повестей», всегда остается узнаваемой. Авторское преображение реальности лишь делает ее максимально типичной и к тому же помогает читателю почувствовать скрытые механизмы, ответственные за то, что действительность такова, какая она есть.
И все же петербургский цикл повестей Гоголя – это не просто реализм, а символический натурализм. Специфика именно символического образа в том, что он выходит за границы видимой реальности и, через другие образы и явления, связывает единичное со всеобщим. Конкретное явление в символизме приобретает универсальный, неподготовленному взгляду, казалось бы, недоступный смысл. Причем эта связь постигается не рационально, а интуитивно. По мнению Гете, «настоящая символика там, где частное представляет всеобщее не как сон или тень, но как мгновенное откровение непостижимого». Мне кажется, символическое значение того, о чем нам рассказывает Гоголь в «Записках сумасшедшего» или «Носе», не вызывает даже малейшего сомнения.
Очевидно, что петербургские повести Гоголя открывают первую страницу совершенно нового жанра художественного творчества. Его можно было бы назвать «символическим натурализмом», а можно «сюрреализмом» или «метафизическим реализмом». «Шинель», «Портрет», «Записки сумасшедшего», «Нос» – лучшие образцы этого жанра. Вроде бы и смешно, а на самом деле – страшно. Только страшно не так, как при чтении «Вия» или «Страшной мести». Здесь страх смешан с жалостью и глубокой тоской. Смех сквозь слезы сострадания.
После «Вечеров», «Миргорода» и «Арабесок» Гоголь почувствовал вкус славы. Не только литературной. Он читает лекции в Петербургском университете, намерен писать историю Малороссии, а то и всей средневековой Европы. Сам Пушкин его обласкал, опубликовал «Нос» в своем «Современнике», предложил два замечательных сюжета – для комедии и для большого романа. Почти мгновенно, всего лишь за два месяца, написан «Ревизор». Блистательная комедия, очень смешная и совсем без слез. Здесь, в общем-то, некого жалеть. А главный герой хоть и плут, должен вызывать у зрителя симпатию. Гоголь пишет: «Хлестаков вовсе не надувает; он не лгун по ремеслу; он сам позабывает, что лжет, и уже сам почти верит тому, что говорит. Он развернулся, он в духе… и, говоря ложь, выказывает именно в ней себя таким, как есть».
Хлестаков, а вместе с ним и автор пьесы воспарили. Наконец-то они освободились от так надоевших комплексов. Им обоим, свободным в своем полете, все представляется возможным. Легкость необыкновенная в мыслях. Дом первый в Петербурге… С Пушкиным на дружеской ноге… Должность профессорскую принимает, все к нему на лекцию спешат… Только выйдет куда-нибудь, уже и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович (Николай Васильевич!) идет!»… Семь или восемь томов истории Средних веков… Тридцать пять тысяч одних курьеров… Все выше и выше. И вдруг «бах!» – носом оземь. Длинным гоголевским носом о твердый петербургский асфальт. Очень больно.
Какая там многотомная история? Из университета Гоголя увольняют – профессорской карьере конец. И главное – петербургская публика не приняла его «Ревизора», а любимый друг Пушкин Гоголю почему-то не посочувствовал, не поддержал в трудную минуту, к тому же и «Женитьбу» в «Современнике» не напечатал. Бежать из этого города и как можно скорее! Но куда? Можно в Москву, там его вроде бы любят и ждут. Щепкин в восторге от «Ревизора», очень хочет сыграть Городничего. А что если и в Москве провал? Летом 1836 года Гоголь, ни с кем не простившись, уезжает в Европу. И там пишет свой знаменитый роман, точнее – поэму.
«мертвые души»
До последнего своего отъезда за границу в июне 1842 года Гоголь не демонстрировал особого русофильства и страсти к переустройству отечества. Наверняка Погодин, Хомяков, Константин Аксаков и Киреевские, дружившие с Гоголем, вели с ним разговоры об особой миссии России, но, судя по всему, влияли они тогда на писателя мало. Неслучайно Иван
Киреевский после одной из таких бесед заметил, что Гоголь совершенно пуст (то есть равнодушен, по-видимому, к славянофильским идеям его собеседников). Более того, несколькими годами раньше, когда Гоголь остро переживал обиду, нанесенную ему Петербургом, он искал сближения с Мицкевичем и другими антирусски настроенными поляками и даже «выказывал большую склонность к католицизму и к Польше» (нет уверенности, правда, что искренне). Были у Гоголя и откровенно русофобские заявления: «Не житье на Руси людям прекрасным; одни только свиньи там живущи!» Нет сомнения, что он обожал Италию, особенно Рим. «Она (Италия) моя! Никто в мире ее не отнимет у меня. Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине», – писал Гоголь Жуковскому из Рима.