Православная церковь , по мнению Гоголя, «снесена прямо с неба для русского народа». Это именно та церковь, «которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословие, званье и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России изумить весь мир согласной стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала». Вот так. Ничего в государственном устройстве России менять не нужно, все само собой устроится. Чиновники перестанут воровать, помещики бездельничать, проматывать свое имущество и издеваться над крестьянами, крепостные рабы почувствуют себя счастливыми, и все дружно будут трудиться во благо России на удивленье всему остальному миру. Нужно только одно – ввести православную церковь в нашу жизнь!

Но как это сделать? Вовсе не нужно священникам, считает Гоголь, теснее сближаться с народом, помогать советом при решении их повседневных проблем, входить в их дела семейные, как то делают «римско-католические попы» (от себя добавлю – и протестантские священники, и раввины у иудеев). Это, по мнению Гоголя, даже хорошо, «что духовенство наше находится в некотором отдалении от нас». «У духовенства нашего, – пишет он, – два законных поприща, на которых они с нами встречаются: исповедь и проповедь». Священнику нужно лишь говорить от сердца, «с какого-то возвышенного места», и быть при этом в своей «прекрасной и величественной одежде». Впрочем, особенно много ему и говорить-то не надо. Православный проповедник «должен выступать так перед народом, чтобы уже от одного его смиренного вида, потухнувших очей и тихого, потрясающего голоса, исходящего от души, в которой умерли все желания мира, все бы подвигнулось еще прежде, чем он объяснил бы самое дело, и в один голос заговорило бы к нему: “Не произноси слов, слышим и без них святую правду твоей церкви!”». Что и говорить, сценографом Гоголь был куда более талантливым, чем устроителем реальной жизни.

Советы Гоголя, касающиеся религии и церкви, удивили даже многих глубоко религиозных людей, в том числе священников. Возмущен был, кстати, «неслыханной гордостью» Гоголя, решившегося давать церкви подобного рода советы, тот самый епископ Иннокентий, который иконой благословил когда-то писателя. Не совпадала точка зрения Гоголя на православную церковь с мнением уже ушедшего к тому времени из жизни величайшего из поэтов. Незадолго до своей смерти Пушкин, напомню, писал: «Что касается духовенства, оно вне общества, оно еще бородато… Оно не выше народа и не хочет быть народом. Наши государи сочли удобным оставить его там, где они его нашли. Точно у евнухов, у него одна только страсть – к власти… Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам, ну и прекрасно…»

Хотя Гоголь и утверждал в «Выбранных местах», что все в России можно устроить должным образом усилиями одной только церкви, но все же посчитал нужным оправдать в книге систему самодержавной власти. Не было в России, мне кажется, ни до ни после Гоголя такого вдохновенного защитника самодержавия, как он. Даже Тютчев ему в этом уступал. Понимая, что далеко не все его поймут и поддержат, прикрывался Николай Васильевич, защищая царизм, авторитетом Пушкина, которому приписал слова, ни в каких пушкинских изданиях не замеченные: «Зачем нужно, чтобы один из нас стал выше всех, даже выше самого закона? Затем, что закон – дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона не далеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха – автомат; много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит».

Хотя слова эти Гоголем закавычены, очевидно, что говорит их вовсе не Пушкин, а он сам – слишком уж своеобычен гоголевский стиль. О Соединенных Штатах Пушкин, напуганный книгой Токвиля, действительно высказывался подобным образом, но отношение его к самодержавию (и, как уже замечено, к православию) было вовсе не таким однозначным, как пытался представить нам Гоголь. Страницей дальше автор «Выбранных мест» признался, что Пушкин при жизни никогда не писал и никому не говорил о своих симпатиях к самодержавной монархии. Если мы исключим возможность посмертного общения Пушкина с Гоголем, то нам придется согласиться с тем, что Николай Васильевич пушкинский монолог выдумал. Зачем? На этот вопрос Гоголь отвечает вполне определенно: «Теперь всяк, кто даже не в силах постигнуть дело собственным умом, примет его на веру, сказавши: “Если сам Пушкин думал так, то уж, верно, это сущая истина”».

Гоголь сравнил самодержца с капельмейстером, который при помощи дирижерской палочки управляет целым оркестром. А что если дирижер взмахнет несвоевременно или не тем жестом? Где гарантия, что оркестр не сфальшивит? «Государю постановлено полюбить всех, как одного человека», – советует Гоголь, и добавляет: – «Только там исцелится вполне народ, где постигнет монарх высшее значение свое – быть образом того на земле, который сам есть любовь». Это больше, чем в византийский цезарепапизм, больше того, что следует из наставлений старца Филофея. Там все же речь идет о наместнике Бога на земле, т. е. о посреднике между Вседержителем и людьми, у Гоголя же – об образе самого Бога. Но как царь может в своих делах соответствовать Богу, если тот делами государственными вовсе и не занимается: «Богу – богово, а кесарю – кесарево»? Гоголь предлагает свой рецепт. Взвалив на себя ответственность, «возболев духом о всех, скорбя, рыдая, молясь и день и ночь о страждущем народе своем, государь приобретает тот всемогущий голос любви… который один может только внести примиренье во все сословия и обратить в стройный оркестр государство». Люби народ и молись! Вот и все. Как это далеко от реальности! Первый русский самодержец Иоанн IV пробовал молиться за народ денно и нощно, пытался, молясь, услышать наставление Божье. И что же? «Ужас ходил по всей земле, – писал об этом царе тот же Гоголь, – так что не только им притесняемые и казнимые бояре, но даже и самый народ, который почти ничего не потерпел от него, долго повторял поговорку: “Добро была голова, да слава Богу, что земля прибрала”». Какое там примирение сословий?!

И наконец, третий кит – русский народ. Гоголь без конца клянется в своей любви к нему (и в этой книге, и помимо нее) и тут же признается, что знает русских и Россию совсем плохо: «Вы понадеялись на то, что я знаю Россию как пять моих пальцев; а я в ней ровно не знаю ничего. Если я и знал кое-что, то и это со времени моего отъезда уже изменилось». Гоголь рекомендует своим друзьям как можно чаще путешествовать по России: «Чтобы узнать, что такое Россия нынешняя, нужно непременно по ней проездиться самому. Слухам не верьте никаким». Сам Гоголь не так уж часто путешествовал по Руси, все больше по одним и тем же маршрутам. Поездки эти в те времена были довольно однообразными, многое оставалось вне поля зрения проезжающего. Оставались впечатления от поездки по «коридору» через какую-то часть России, а не от всей русской жизни. Гоголь советует своим адресатам почаще беседовать с людьми «передовыми из каждого сословия», хотя тут же предлагает чужим рассказам не особенно доверять. Любопытно, что в числе тех, с кем писатель рекомендует встретиться, есть авторитетные люди города, чиновник-деляга, помещик, бойкий купец и, конечно, священник. Но нет тех, кто составлял основное сословие российского общества, – крестьян. А с ними не просто побеседовать надо бы, пожить среди них следовало бы тем, кто искренне стремился понять страну.

Я неслучайно обращал внимание на особенности Малороссии, где родился и вырос Гоголь, на то, что она в ту пору во многом была не похожа на Россию. В том числе и своим крестьянско-казацким бытом. Только-только устанавливалось там крепостное право, а в России существовало оно уже много столетий. И вот что важно: в Малороссии сельские порядки устанавливала подворная громада, а в России – передельная община. В хозяйственном отношении русская община с ее бесконечными уравнительными переделами была, наверняка, менее эффективна, чем украинская громада, но зато в этой общине веками сохранялись нравственные нормы, которые как раз и определяли специфику всей русской жизни. Громаду Гоголь знал хорошо, общину же не знал совсем. На почтовых трактах и в беседах с помещиками, чиновниками, купцами и попами ее не узнаешь. А между тем, именно крестьянские общины тогда еще полусвободных крестьян в главе со священниками в XVI столетии расходились из центральных областей