Так было во Франции. В большинстве других европейских стран дела у коммунистов шли похуже, а у социалистов – лучше. Участие социалистов в правительствах буржуазных стран, с одной стороны, позволило им провести целый ряд социальных реформ в пользу рабочего класса и других наемных работников, но, с другой – заставило их отказаться от радикальной социалистической стратегии и полностью включиться, ради достижения тактических успехов, в политические игры буржуазной демократии. Довольно быстрое восстановление хозяйства стран Западной Европы после Второй мировой войны, строительный бум и общий экономический подъем первых двух десятилетий способствовали тому, что уровень жизни миллионов граждан (в том числе и наемных работников) значительно повысился. Гораздо более эффективными стали и социальные гарантии. Произошла некоторая либерализация политической жизни. Соответственно, симпатии общества стали смещаться в сторону центра – правого или левого.
Европейские социалисты отказались от марксизма и начали отходить даже от кейнсианства, то есть от слишком энергичного вмешательства государства в рыночные отношения. В своих программных документах социал-демократические партии четко отмежевались от коммунизма и вообще от каких-либо мировоззренческих установок, признали прогрессивный характер рыночной экономики и отныне стремились не к ликвидации капиталистической системы (даже путем реформ), а к установлению определенного уровня социального равновесия в пределах прежней системы. Правоцентристские партии, с другой стороны, включили в свои программы социальные требования, и теперь левый и правый центр сблизились настолько, что непрофессионалам трудно было порой заметить существенную разницу платформ тех и других. В новой ситуации представителям партий крупного капитала и левоцентристским партиям несложно было договариваться между собой по многим принципиально важным вопросам. Так стала складываться система стандартов, которую эти политические силы при поддержке крупного капитала смогли достаточно быстро навязать большей части западного общества.
В это время могло показаться, что радикальные перемены больше никому не нужны и что теперь к ним стремятся лишь две категории европейцев. Интеллектуальная и гуманитарная элита со своими макронарративами, высоко ценящая, к тому же, автономию личности, и маргиналы, почему-либо вытолкнутые обществом в аут и, соответственно, оказавшиеся за пределами тотальной стандартизации. Думаю, те, кто так считал, правы не во всем, но то, что гуманитарии были раздражены готовностью общества продать духовные ценности за материальные блага, очевидно. Веру в советский социализм интеллигенция утратила, западным социал-демократам, откровенно обслуживавшим интересы капитала и укреплявшим своей деятельностью буржуазное, в основе своей, государство, больше не доверяла. Сама же она ничего нового и конструктивного предложить обществу не могла.
Критически относясь к политике СССР, независимые от московского влияния «леваки» не принимали и политику правителей своих государств, особенно их проамериканский курс. Они решительно выступили против стремительной гонки атомных и обычных вооружений, приняли активное участие в кампаниях развернувшейся по всей Западной Европе борьбы за мир. В пятидесятые годы в пацифистском движении тесно сотрудничали друг с другом верующие разных конфессий и атеисты, просоветские коммунисты, социалисты, троцкисты и анархисты. Однако сколько-нибудь серьезно повлиять на позицию западных правительств это движение тогда так и не смогло – гонка вооружений продолжалась. А в шестидесятые годы, когда вроде бы стал реальностью детант, США начали бомбить Вьетнам.
Вьетнамская война стала мощным катализатором роста левых настроений среди молодежи. Если в 1961 году (то есть до этой войны) лишь 9 % западноевропейских студентов, по данным Юргена Хабермаса, могли быть причислены к противникам буржуазного образа жизни, то пять – шесть лет спустя число «леваков» в студенческой среде увеличилось в несколько раз. Новое поколение интеллигенции больше не верило в мирную трансформацию западного общества. Теперь левую молодежь волновали не столько конкретные проблемы борьбы за мир, сколько сам факт, что человек в капиталистическом обществе в принципе не может никак влиять на принимаемые якобы от его имени политические и экономические решения. Молодые интеллигенты заговорили о необходимости радикальной смены всей существующей на Западе социальной системы.
Если эту систему нельзя реформировать, значит ее надо разрушить, считали они. Или, как минимум, перестать соблюдать установленные ею правила. Жить по стандартам «общества потребления» [9] скучно и стыдно. Негативистские по отношению к существующей системе настроения породили идеологию отказа , которая стала популярной в узком, но все еще влиятельном общественном слое – в среде левых интеллектуалов. Студенчество проявило особую восприимчивость к этой идеологии. Ведь студенты еще не обременены ответственностью за своих близких, их пока не особенно заботят карьерный рост и материальное благополучие. Потому они более других способны выражать настроения сразу обоих флангов оппозиции господствующей системе – элиты и тех, кого на Западе принято называть аутсайдерами. Студенты и составили основу армии протестантов. А идеологическую платформу подготовили для них высоколобые интеллектуалы – их профессора, писатели и художники.
Идеология Великого Отказа
Критическое мышление, не останавливающееся перед критикой прогресса, обязано сегодня встать на сторону остатков свободы, тенденций движения к реальной гуманности, даже если на фоне величественного хода истории они и выглядят беспомощными.
Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно
Хотя критика системы со стороны интеллигенции касалась, как правило, вопросов социально-политических, порождена она была проблемами прежде всего духовными. Свидетельство тому – темы наиболее значительных произведений искусства этого времени, а также философских и публицистических работ, созданных в 1940—1960-е годы левыми интеллектуалами (а других тогда в Европе практически не было).
Наиболее показательными, на мой взгляд, являются перемены, произошедшие в это время в самом массовом из искусств – кино. Высшим достижением кинематографа первого послевоенного десятилетия, несомненно, являлся итальянский неореализм. Фильмы Росселини, Де Сика, Джерми, Висконти, Де Сантиса посвящены драмам совсем простых итальянцев, вынужденных существовать в невероятно трудных жизненных обстоятельствах. Обстоятельства эти режиссеры рисуют во всех подробностях, оставаясь верными правде и глубоко сочувствуя героям своих фильмов. Своим социальным гуманизмом итальянские неореалисты очень напоминают, мне кажется, русских писателей XIX века, вышедших из «Шинели» Гоголя.
Но затем акценты в итальянском кино смещаются – в него врывается Федерико Феллини с «Дорогой» (1954) и «Ночами Кабирии» (1957), где социальная тема еще присутствует, но уже на втором плане. А на первом – мировосприятие людей, живущих нестандартной жизнью, в сознании которых реальность тесно переплетается с миром воображаемым. Затем внимание киноманов начинает привлекать Микеланджело Антониони. В 1957 году он ставит пронзительный «Крик», а через несколько лет – трилогию «Приключение», «Ночь», «Затмение», к которой примыкает знаменитая «Красная пустыня». Все эти фильмы о людях, не видящих смысла в жизни, а потому не умеющих выстроить свои взаимоотношения друг с другом. В результате из жизни этих людей уходит любовь, которая одна только и могла бы придать их существованию какой-то смысл. Общесоциальные проблемы здесь служат лишь фоном, но, тем не менее, они все еще важны. Беда героев картин Антониони как раз в том и заключается, что они не хотят принимать те стандартные ценности, которые навязывает им общество, а своих выработать не способны. Отсюда их духовная опустошенность. Неореализм уходит в прошлое. Отказывается от прежних традиций и переходит к исследованию интимных отношений между людьми Луиджи Висконти, чей фильм «Одержимость», по сути, открыл эру неореалистического кино. Какое-то время в рамках неореализма еще пытался работать молодой тогда Пьер-Паоло Пазолини («Мама-Рома»), но и он вскоре уходит в сферу межличностных отношений («Царь Эдип» и др.).